Глава X
 
  Жанна  продиктовала  письмо  английским  военачальникам  в   Орлеане  с
требованием сдать все крепости, находящиеся в их руках, и уйти из Франции, -
это было ее первое официальное действие. Видимо, она обдумала все заранее,
потому что слова лились из ее уст совершенно свободно, слагаясь в яркие,
сильные выражения. Впрочем, Жанна могла и не обдумывать заранее: она всегда
отличалась быстротой соображения и красноречием, и эти способности особенно
развились в ней в последнее время. Письмо предполагалось немедленно послать
из Блуа. Теперь появились в изобилии и люди, и провиант, и деньги. Жанна
избрала Блуа сборным пунктом и центром снабжения, передав его под
командование Ла Гира.
Великий бастард - отпрыск герцогского дома, правитель Орлеана, давно
настаивал, чтобы Жанну прислали к нему. И вот от него опять прибыл гонец -
старый воин д'Олон, доблестный офицер, человек весьма надежный и честный.
Король задержал его и передал в распоряжение Жанны для использования в
качестве ее личного мажордома; затем он поручил ей самой подобрать себе
свиту, количеством и знатностью соответствующую ее высокому положению;
одновременно с этим он приказал должным образом снабдить всех оружием,
одеждой и лошадьми. Король сразу же заказал в Туре полный комплект
вооружения для самой Жанны. Оно было из чистейшей стали, с богатой
серебряной отделкой, расписано выгравированными девизами и отшлифовано, как
зеркало.
"Голоса" поведали Жанне, что существует древний меч {Прим. стр.140},
спрятанный под алтарем церкви святой Екатерины в Фьербуа, и она послала де
Меца разыскать его. Священники ничего не знали о его существовании, но меч
действительно был найден в указанном месте, зарытым в землю на небольшой
глубине. Он был без ножен и покрыт ржавчиной; священники очистили его и
отослали в Тур, куда направились теперь и мы. Они вложили меч в новые ножны
из пунцового бархата, а жители Тура сделали еще одни ножны из золотой парчи.
Однако Жан-ил, желая всегда носить этот меч при себе в сражениях, сняла с
него парадные ножны и заказала другие, из бычьей кожи. Многие полагали, что
древний меч принадлежал Карлу Великому, но это осталось недоказанным. Я
хотел было отточить его, но Жанна сказала, что это не обязательно, так как
она не собирается никого убивать и будет носить меч только как символ
власти.
В Туре она сама придумала себе знамя, а шотландский художник Джеймс
Пауэр расписал его. Оно было из тонкой белой материи с шелковой бахромой. На
знамени был изображен бог-отец, восседающий на троне из облаков с державой в
руке; два ангела, преклонив колени, подавали ему лилии. Надпись на знамени
состояла всего из двух слов: "Jesus, Maria"; на оборотной стороне была
нарисована корона Франции, поддерживаемая двумя ангелами.
Она заказала себе также меньшее знамя, или хоругвь, с изображением
ангела, подносящего лилию богородице.
В Туре царило необычайное оживление. То и дело раздавались звуки
военной музыки, мерный топот марширующих войск, - рекрутов, уходивших в
Блуа; днем и ночью не смолкали песни и громкое "ура!". Город был переполнен
приезжими; постоялые дворы и улицы битком набиты; всюду замечалась суета
приготовлений; у всех были веселые, довольные лица. Вокруг главной квартиры
Жанны всегда толпились люди в надежде хоть мельком увидеть нового
главнокомандующего, и когда им это удавалось, они приходили в восторг. Но
Жанна показывалась редко; она была занята составлением плана кампании,
выслушивала донесения, отдавала приказания, рассылала курьеров, а, кроме
того, в свободные минуты принимала знатных посетителей, ожидавших ее в
приемной. Даже мы, ее товарищи, видели ее редко, - настолько она была
занята.
Настроение наше менялось: иногда нас окрыляла надежда, но чаще мы
впадали в уныние. Жанна еще не набрала свою свиту, - и это нас беспокоило.
Мы знали, что по этому поводу ее осаждали просьбами десятки желающих и что
эти просьбы подкреплялись рекомендациями весьма влиятельных лиц, тогда как
мы не пользовались ничьим покровительством. Она могла заполнить вакантные
места знатными людьми, чьи родственники защитили бы ее и поддержали в любую
минуту. Позволят ли ей при таких обстоятельствах соображения политического
характера вспомнить о нас? Вот почему мы не разделяли в полной мере всеобщей
радости, а скорее были подавлены и озабочены. Иногда мы сообща обсуждали
наши жалкие шансы, стремясь по возможности представить их в розовых красках.
Но одно лишь упоминание об этом приводило в уныние Паладина. Мы могли питать
хоть какие-то надежды, ему же не на что было надеяться. Как правило, Ноэль
Ренгессон старался избегать этого щекотливого разговора, но ни в коем случае
не в присутствии Паладина. Однажды, когда мы предавались нашим грустным
размышлениям, он сказал:
- Держись, Паладин! Вчера ночью мне приснился сон, будто ты
единственный из нас всех получил назначение. Правда, оно не такое уж важное
- что-то вроде лакея или повара, но все же назначение.
Паладин воспрянул духом и заметно повеселел, Он верил в сны и признавал
сверхъестественное. Размечтавшись, он радостно воскликнул:
- Ах, если бы твой сон сбылся! Ты веришь в то, что он сбудется?
- Конечно. Я в этом абсолютно убежден: мои сны почти всегда сбываются.
- Я расцеловал бы тебя, Ноэль, если бы этот сон сбылся! Клянусь! Разве
не замечательно быть слугой первого генерала Франции! Весь мир услышит об
этом! А когда слух дойдет до деревни, все наши сельские остолопы,
заявлявшие, что я ни к чему не способен, разинут рты от удивления. Думаешь,
так не будет, Ноэль? Ты не веришь, Ноэль?
- Верю, верю. Вот тебе моя рука.
- Ноэль, если все это сбудется, я не забуду тебя до гроба. Пожми еще
раз мне руку. Я надену расшитую золотом ливрею. Услышав обо мне, эти
сельские олухи скажут: "Как? Он слуга главнокомандующего и известен всему
миру? Какое счастье! Вот уж, видно, чувствует себя на седьмом небе!"
Он принялся расхаживать взад и вперед, строя в своем воображении такие
воздушные замки, что мы еле успевали следить за полетом его мечты. Вдруг
лицо его омрачилось, радость исчезла, и он печально промолвил:
- Нет, мой дорогой, все это выдумка, этого никогда не будет. Я совсем
забыл о глупой истории в городишке Туль. Все эти дни я старался не
попадаться ей на глаза, надеясь, что она забудет и простит. Но я знаю, что
она не простит. И все-таки я не виноват. Правда, я говорил, что она обещала
выйти за меня замуж, но ведь меня подучили сказать это. Честное слово,
подучили!
И этот здоровенный детина едва не расплакался. Почувствовав раскаяние,
он пробормотал:
- Единственный раз соврал, и то...
Его раскаяние было встречено дружными насмешками. Не успел он начать
вновь, как появился слуга д'Олона и сообщил, что нас вызывают в штаб. Все
поднялись, и Ноэль сказал:
- Ага! Я вам что говорил? Мое предчувствие меня не подводит. Она
собирается назначить его на какую-то должность. Нам нужно отправиться туда и
выразить ему свое почтение. Вперед, ребята!
Паладин побоялся пойти, и нам пришлось оставить его одного. Когда мы
предстали перед нею и толпой офицеров в блестящих мундирах, Жанна приветливо
поздоровалась с нами и улыбаясь сказала, что всех нас зачисляет в свой
личный штаб, ибо не желает разлучаться со своими старыми друзьями. Какой
приятный сюрприз! Какая честь! И это в то время, когда на наши места можно
было назначить лиц из весьма знатных и влиятельных фамилий. У нас не нашлось
слов, чтобы выразить свою благодарность. Что мы перед ее величием! Мы один
за другим шагнули вперед, и наш начальник д'Олон вручил нам назначения. Все
получили почетные должности: самые высокие были пожалованы двоим, известным
уже нам рыцарям; затем следовали оба брата Жанны; я назначался ее первым
пажом и личным секретарем, а дворянин по имени Раймонд - ее вторым пажом;
Ноэль стал ее курьером; потом следовали два герольда, а за ними Жак
Паскерель, назначенный капелланом и раздатчиком милостыни. Еще раньше она
назначила своего дворецкого и выбрала нескольких слуг.
Осмотревшись, Жанна спросила:
- А где же Паладин?
Сьер Бертран ответил:
- Он думал, что вы его не вызывали, ваше превосходительство.
- Нехорошо. Позовите его.
Паладин робко вошел и, не осмеливаясь подойти ближе, остановился у
двери, смущенный и испуганный. Жанна ласково сказала:
- Всю дорогу я наблюдала за тобой. Ты начал плохо, но исправился.
Раньше ты был пустым фантазером, но в тебе кроется настоящая храбрость, и я
дам тебе возможность проявить ее.
Услышав такие слова, Паладин просиял от радости.
- Пойдешь ли ты за мной?
- В огонь и в воду, - ответил он. Тут я подумал: "Она превратила нашего
болтуна в героя. Несомненно, это еще одно из ее чудес".
- Верю, - сказала Жанна. - Вот тебе мое знамя. Бери! Ты должен
следовать за мной во всех походах и боях и, когда Франция будет спасена,
вернешь его мне обратно.
Он взял знамя, являющееся сейчас самой драгоценной реликвией,
сохранившейся от Жанны, и произнес дрожащим от волнения голосом:
- Если я когда-нибудь не оправдаю этого высокого доверия, пусть тогда
мои товарищи покарают меня. Это право я оставляю за ними, зная, что у них не
будет оснований воспользоваться им.