Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Роман Жанна Дарк
Глава XII
 
 Мы пробыли в Блуа три дня.  О, этот лагерь! Я храню воспоминания о нем,
как драгоценный клад. Вы спрашиваете о порядке? Какой там порядок! Среди
этих разбойников порядка было не более, чем в стае волков или гиен. Они
буянили, пьянствовали, сквернословили, горланили, проводили время в грубых и
непристойных играх. Лагерь кишел распутными молодками; в бесстыдстве они ни
в чем не уступали мужчинам: предавались шумной гульбе, ругались и
безобразничали.
И вот среди этой разнузданной толпы мы с Ноэлем впервые увидели Ла
Гира. Он оказался таким, каким мы его и представляли: огромного роста,
воинственной осанки, закованный в броню с головы до ног. На шлеме у него
развевался султан из перьев, на боку висел большой старинный меч. Ла Гир
направлялся к Жанне, чтобы официально ей представиться, и, проходя по
лагерю, наводил порядок, оповещая, что Дева прибыла и что в присутствии
предводителя армии он не потерпит, чтобы в лагере был такой ералаш. Нещадно
бранясь, он наводил порядок особым, присущим ему одному способом - с помощью
своих увесистых кулаков. Он то и дело пускал их в ход. Удар - и человек
валился с ног.
- Как ты стоишь, чертова образина? - гремел Ла Гир, разражаясь бранью.
- Главнокомандующий в лагере, а у вас все шиворот-навыворот. Подтянись!
Равняйсь! - рычал он и одним ударом валил свою жертву с ног. Что в таком
случае означало его "равняйсь", оставалось его личным секретом.
Мы следовали за нашим богатырем до самого штаба, не переставая слушать,
наблюдать, восхищаться. Вы скажете, нас разбирало любопытство? Да. Ведь он
был любимым героем всех мальчишек Франции от колыбели до этого счастливого
дня, нашим общим кумиром и гордостью. Я вспомнил, как еще в Домреми, на
выгоне, Жанна упрекала Паладина за непочтительный отзыв о таких великих
людях, как Ла Гир и бастард Орлеанский, при этом она сказала, что сочла бы
за счастье взглянуть на них хоть одним глазком. Для Жанны и всех девочек он
был таким же предметом увлечения, как и для мальчиков.
И вот, наконец, один из этих героев предстал! И в качестве кого? Трудно
поверить, но факт налицо: он шел, чтобы обнажить перед ней голову и
выслушать ее приказания.
И пока Ла Гир неподалеку от штаба усмирял банду разнузданных рекрутов
своим особым способом, мы направились взглянуть на только что прибывших
знаменитых полководцев, составлявших свиту Жанны. Их было шестеро,
прославленных командиров французских войск. Все они были красавцами в своих
великолепных латах, но самым красивым, самым стройным из всех оказался
главный адмирал Франции.
Когда Ла Гир вошел, он изумился при виде необыкновенной красоты и
молодости Жанны. По ее веселой улыбке можно было догадаться, что она
счастлива встретиться, наконец, с любимым героем своего детства. Ла Гир,
держа шлем в руке, одетой в стальную перчатку, низко поклонился и отрывисто
произнес краткую, сердечную приветственную речь, на этот раз уже без ругани.
Мы заметили, что они сразу понравились друг другу.
Вскоре официальное представление окончилось и все разошлись. Ла Гир
остался. Как давние друзья, они сидели за столом, пили вино, весело смеялись
и мирна беседовали. Потом она отдала ему, как начальнику лагеря, несколько
распоряжений, от которых у него захватило дух. Жанна начала с того, что
приказала немедленно выгнать из лагеря всех гулящих женщин, всех до единой,
прекратить попойки и кутежи, водворить порядок и дисциплину. Его изумление
достигло предела, когда она заявила:
- Каждый, кто становится под мое знамя, обязан побывать на исповеди у
священника и получить отпущение грехов, и все рекруты должны дважды в день
присутствовать на богослужении.
От этих слов Ла Гир чуть не выскочил из своих доспехов. Некоторое время
он не мог вымолвить ни слова, потом проговорил в глубоком унынии:
- О милое дитя мое, ведь все они нечестивцы, эти мои птенчики. Ходить
молиться? Зачем же это, душа моя? Да они скорее пошлют нас всех к чертовой
бабушке!
И он продолжал говорить и говорить, изливая потоки брани и хулы,
приводя различные доводы, которые развеселили Жанну и заставили смеяться
так, как она еще не смеялась со времен Домреми, когда резвилась на лугах.
Нельзя было не радоваться, глядя на нее.
Она все-таки настояла на своем, и суровый воин сдался. Воскликнув
"слушаюсь!" и добавив, что готов повиноваться ее приказаниям, Ла Гир
пообещал сделать все от него зависящее. Потом, отведя душу лавиной бурных
проклятий, сказал, что в своем лагере свернет голову каждому, кто не
пожелает очиститься от грехов и не начнет вести благочестивую жизнь. Его
слова снова рассмешили Жанну. Все это ее страшно забавляло. Но она не
согласилась с его способом обращения грешников в праведников: они должны
были пойти на это добровольно.
Тут уже Ла Гир не возражал, но пояснил, что будет расправляться не с
добровольцами, а только с теми, кто откажется повиноваться. "Не надо убивать
ни тех, ни других", - сказала она. Жанна не могла допустить подобных
действий. Призывать человека добровольно вступить в армию, а за несогласие
или неподчинение грозить ему смертью,-это что же - принуждение? А она
хотела, чтобы человек был всецело свободен в своем выборе.
Ла Гир вздохнул и обещал подумать о богослужениях, усомнившись, однако,
что в его лагере найдется солдат, способный пойти в церковь с меньшим
отвращением, чем он сам. Тогда Жанна поднесла ему новый сюрприз, заявив:
- И вы пойдете, милый человек!
- Я? Никогда! Чепуха!
- Нет, не чепуха. Два раза в день вы будете слушать мессу.
- Уж не сон ли это? А может, я пьян или туговат на ухо? Нет, да я
скорее пойду к...
- Куда угодно. Но с завтрашнего утра вы начнете. Сначала будет
трудновато, а потом станет легче. Не огорчайтесь. Скоро это войдет в
привычку.
Ла Гир попытался превратить все в шутку, но из этого ничего не вышло.
Он тяжело вздохнул и печально произнес:
- Так и быть, сделаю это ради вас; для кого-нибудь другого ни за что бы
этого не сделал, будь я проклят...
- Не надо проклятий. Бросьте. - Бросить? О, это невозможно! Никак
невозможно, ваше превосходительство, это мой родной язык.
Он так настойчиво молил о снисхождении, что Жанна частично уступила,
разрешив клясться своим генеральским жезлом - символом дарованной ему
власти.
Он сказал, что будет применять эту клятву, но только лишь в ее
присутствии, в других же местах останется самим собой. Но он не был уверен,
что выполнит свое обязательство, - так все это уже вошло у него в привычку и
являлось, пожалуй, единственным утешением в его преклонные годы.
Этот грозный старый лев вернулся к себе хотя и не укрощенным
окончательно, но все же значительно смягчившись. Мы с Ноэлем думали -
достаточно ему освободиться от влияния Жанны, как он снова попадет в плен
своих прежних привычек и ни за что не пойдет к мессе. На следующее утро мы
встали пораньше, чтобы убедиться в правильности своих заключений.
И что же? Он действительно направлялся в церковь. Мы не поверили своим
глазам. Угрюмый и мрачный, Ла Гир широко шагал, стараясь изо всех сил
придать своему лицу набожное выражение. Он рычал и изрыгал ругательства, как
сущий дьявол. Это еще раз подтверждало давно известную истину: всякий, кто
слушал голос Жанны д'Арк и смотрел ей в глаза, становился точно околдованным
ею и больше не владел собой.
Вот вам наглядный пример превращения порока в добродетель. За Ла Гиром
последовали и остальные, Жанна разъезжала на коне по всему лагерю, и где. бы
ни появлялась ее стройная юная фигурка в сверкающих латах, ее милое личико,
озаренное приветливой улыбкой, - грубым солдатам всюду казалось, что сам бог
войны в образе человека спустился с облаков. Это было изумительно и вызывало
обожание. И тогда Жанна могла делать с ними все, что хотела.
За три дня в лагере был наведен образцовый порядок, - дикие варвары,
как благовоспитанные дети, два раза в день являлись к мессе. Гулящих женщин
в лагере не стало. Ла Гир удивлялся всему этому и ничего не понимал. Он
уходил подальше от лагеря всякий раз, когда хотел отвести душу руганью. Это
был грешник по своей натуре и привычкам, питавший, однако, суеверное
уважение к священным местам.
Армия преобразилась. Восторженные чувства к Жанне, преданность ей и
горячее желание сразиться с врагом, которое она разожгла в солдатах,
превзошли все, виденное Ла Гиром за его многолетнюю службу. Он не находил
слов, чтобы выразить свое восхищение и удивление перед этим чудом
таинственных превращений. Раньше он презирал это войско, теперь же гордился
им, уверенный в его мощи и сплоченности. Ла Гир говорил:
- Два дня тому назад они боялись кудахтанья курицы, а теперь с ними
можно отправиться штурмовать врата самого ада.
Жанна и Ла Гир были неразлучны. Какой приятный и вместе с тем
разительный контраст они представляли! Ла Гир-громадного роста, Жанна -
маленькая и хрупкая; он - преклонных лет и почти седой, она - в первом
цветении юности; его лицо - бронзовое, испещренное шрамами, ее - такое
прекрасное, румяное, свежее и чистое; она - такая добродушная, он - такой
суровый и строгий; она- воплощение невинности, он - вместилище грехов и
пороков. Ее глаза светились милосердием и состраданием; его - метали молнии
гнева. Ее взгляд пробуждал в душе человека умиротворение и покой, его же,
наоборот, - повергал всех в ужас.
Несколько раз в день они объезжали лагерь, и ничто не ускользало от их
внимательного взгляда. Они осматривали каждый уголок, наблюдали,
исследовали, давали указания. Их появление вызывало всеобщий восторг. Два
всадника, две такие непохожие фигуры: одна - исполинская, полная богатырской
мощи; другая - маленькая, грациозная и прелестная; он - крепость из ржавого
железа, она - сияющая статуэтка из серебра. При виде их бывшие разбойники и
злодеи произносили с благоговейным трепетом:
- Смотрите! - ангел божий в сопровождении дьявола.
В эти три дня, проведенные нами в Блуа, Жанна усердно старалась
обратить Ла Гира на путь благочестия, очистить его от грехов, вдохнуть в его
мятежное сердце смирение и кротость веры. Она настаивала, убеждала, просила
его молиться. Но он не сдавался и все три дня слезно упрашивал оставить его
в покое, избавить его только от одного, только от одного, совершенно для
него невозможного - от молитвы. Он готов был на все, только не на это. Любой
приказ он выполнит. Одно слово Жанны - и он бросится в огонь. Только не это,
только не это - он не может молиться, никогда не молился, не знает, как и о
чем молиться.
И все-таки - поверьте - ее настойчивость увенчалась полной победой. Она
заставила Ла Гира молиться. Мне кажется, это свидетельствует о том, что для
Жанны д'Арк не было ничего невозможного. Да, он встал перед ней, сложил
перстами вместе свои одетые в железо ручищи и стал молиться. То была
своеобразная, ни у кого не заимствованная молитва. Он сочинил ее сам, без
посторонней помощи. Вот ее слова: "Боже милосердный, прости Ла Гиру то, что
простил бы тебе Ла Гир, если бы ты был Ла Гиром, а Ла Гир богом" [В течение
460 лет эту молитву присваивали себе различные народы. Но первоначальный
текст ее принадлежит Ла Гиру. Это подтверждают документы, хранящиеся в
национальных архивах Франции. Это подтверждает и Мишле {Прим. стр.153}.
(Примечание М.Твена.)].
После чего он надел шлем и, четко отбивая шаг, вышел из шатра Жанны,
довольный собой, как будто совершил рискованное и трудное дело к обоюдному
удовольствию.
Если бы я знал об этом, мне бы сразу стало понятным его приподнятое
настроение, но я не мог и подумать.
В это время я направлялся в шатер и видел, как оттуда размашистым шагом
вышел Ла Гир и торжественно удалился прочь. Зрелище поистине великолепное!
Но у входа в шатер я остановился и, потрясенный, отступил назад. Я услыхал
совершенно явственно рыдания Жанны,-прерывистые рыдания, полные боли и, как
мне показалось, смертельного ужаса. Но я ошибся: она хохотала, хохотала до
слез над молитвой Ла Гира.
Лишь через тридцать шесть лет мне удалось узнать об этом, и только
тогда я мог впервые пролить слезы умиления, вспоминая картину беззаботного
веселья юности. Эта картина выплыла, как из тумана, и предстала перед моим
взором, возвращая меня в далекое, неповторимое прошлое, ибо вскоре наступил
день, когда смех, этот прекрасный дар, посланный нам свыше, навсегда оставил
меня.