Глава XXII
 
Мы  поднялись на  заре  и  после мессы выступили в  поход.  В  зале нас
встретил хозяин дома. Добрый старик сетовал, что Жанна отправляется в такой
трудный путь не позавтракав, и просил ее задержаться и чего-нибудь поесть.
Но у нее не было времени, а точнее - терпения, ибо она горела желанием как
можно скорее захватить последнюю вражескую крепость, взятие которой
завершило бы первый этап борьбы за освобождение Франции.
Старик Буше нашел другой предлог:
- Обратите внимание, мы, бедные осажденные жители города, за столько
месяцев почти забыли вкус рыбы, но теперь мы опять запаслись рыбой, и все
благодаря вам. У нас превосходный лещ на завтрак. Отведайте, прошу вас.
- O, скоро у вас будет вдоволь рыбы, - ответила Жанна. - Сегодня весь
берег реки у города перейдет в ваше полное распоряжение.
- Ах, ваше превосходительство, вы трудитесь для нашего блага, это я
знаю. Но мы не так уж много и требуем, даже от нас. Разве можно сделать все
в один день, ведь у вас впереди целый месяц, - не спешите, останьтесь и
поешьте хорошенько. Есть пословица о рыбаке, который дважды в день
переправлялся в лодке через реку: сначала рыбку съешь, а потом лови, -
поймал, не поймал - голодным не будешь.
- Эта пословица ко мне не подходит, так как сегодня я только один раз
переправлюсь в лодке.
- Ах, не говорите этого! Разве вы не вернетесь к нам?
- Вернусь, но не в лодке.
- А как же тогда?
- По мосту.
- Вот еще - по мосту! Зачем же так шутить, дорогой генерал? Вы лучше
послушайте меня. Рыба чудесная.
- В таком случае оставьте мне, пожалуйста, кусочек на ужин. Я еще
приведу с собой какого-нибудь англичанина, и на его долю не забудьте
оставить.
- Что ж, поступайте, как знаете. Но кто постится, тот не способен
совершать подвиги. Как говорят: постился-постился, да и с силенкой
простился. Когда же вы думаете вернуться?
- Когда сниму осаду Орлеана. Вперед!
Мы ускакали. Улицы были запружены горожанами и войсками, но выглядело
все это мрачно. На лицах ни одной улыбки, всюду - уныние, словно на людей
навалилось тяжкое бедствие, убившее надежды и предвещавшее смерть. Для нас
это было непривычно и удивительно. Но едва появилась Дева, как все вокруг
пришло в движение, все с нетерпением спрашивали друг у друга:
- Куда она мчится? Куда так торопится? Жанна в ответ воскликнула:
- А как вы думаете, куда? Штурмовать Турель.
Невозможно описать, какое впечатление произвели эти несколько слов.
Глубокая печаль сменилась радостью, восторгом, безумием. Могучее "ура"
потрясло воздух и покатилось по улицам, в одно мгновение вдохнув жизнь в
мертвенно-унылую толпу, пробудив в ней желание действовать, волю к борьбе.
Солдаты отовсюду стекались под наше знамя; многие из горожан хватали копья,
алебарды и присоединялись к нам. По мере продвижения вперед силы наши все
умножались, а громкое "ура", не затихая, неслось даже из раскрытых окон,
переполненных возбужденными жителями.
Выяснилось, что совет приказал запереть Бургундские ворота и выставил
перед ними сильную охрану под командой отважного Рауля де Гокура,
орлеанского бальи, с приказанием не выпускать Жанну из города, дабы сорвать
намеченную атаку на вражеский форт. Сей постыдный акт и был причиной
всеобщего уныния. Теперь это чувство исчезло, горожане верили, что Дева
отменит распоряжение совета, и не ошиблись.
Когда мы достигли ворот, Жанна велела Гокуру открыть их и пропустить
ее.
Он ответил, что это невозможно, сославшись на имеющееся у него
строжайшее указание. Жанна возразила:
- Надо мной никто не властен, кроме короля. Если у вас есть королевский
приказ, покажите.
- Сознаюсь, у меня нет такого приказа, генерал.
- В таком случае - прочь с дороги или вы будете отвечать за
последствия.
Он принялся спорить, доказывая свою правоту, ибо, как и все прочие
представители оппозиции, предпочитал словесные схватки конкретным делам.
Жанна оборвала его болтовню краткой командой:
- В атаку!
Мы ринулись вперед и без труда миновали ворота. Приятно было видеть
удивление бальи, не ожидавшего такого напора. Впоследствии он рассказывал,
что его речь прервали именно в тот момент, когда он собирался выдвинуть свой
самый веский довод, бесспорный и неотразимый, после чего она бы вернулась
наверняка.
- О, конечно, ты бы убедил ее! - иронически согласился с ним его
собеседник.
Мы проскочили блестяще, шумели, кричали, смеялись. Вскоре авангард,
переправившись через реку, двинулся вниз по берегу на Турель.
Прежде чем приступить к штурму последней бастилии, мы должны были
захватить земляной вал перед фортом, называемый "бульваром". Тыл этого
"бульвара" соединялся с основной крепостью подъемным мостом, под которым
текли воды быстрого, глубокого рукава Луары. "Бульвар" был сильно укреплен,
и Дюнуа сомневался - возьмем ли мы его, но Жанна не колебалась. Все утро, до
полудня, она обстреливала "бульвар" из орудий, а после полудня приказала
перейти в наступление и лично повела войска на штурм. Окутанные пороховым
дымом, нещадно осыпаемые ядрами, мы покатились в ров, а Жанна, подбадривая
солдат, начала взбираться вверх по приставной лестнице. И вот тут-то и
случилось несчастье, предусмотренное ею заранее: железный дротик, пущенный
из арбалета {Прим. стр.201}, ударил Жанну между шеей и плечом, пробив ее
панцирь. Почувствовав острую боль и увидев хлынувшую кровь, она испугалась -
бедная девушка! - и, свалившись на землю, горько заплакала.
Англичане завопили от восторга и целой ордой бросились вниз, чтобы
схватить ее. В течение нескольких минут силы обоих противников были
сосредоточены на этом клочке земли. Над Жанной и вокруг нее отчаянно дрались
англичане и французы, ибо она представляла Францию, являлась для обеих
сторон олицетворением Франции. Взять ее означало бы овладеть Францией, и на
этот раз навсегда. Здесь, на этом маленьком клочке земли, за несколько минут
навсегда должна была решиться судьба Франции, и она решилась.
Если бы тогда англичане схватили Жанну, Карл VII вынужден был бы
бежать, и договор, заключенный в Труа, вошел бы в силу. Покоренная Франция,
ставшая собственностью англичан, несомненно превратилась бы в английскую
провинцию и прозябала бы в плену до скончания века. Честь нации и честь
короля были поставлены на карту, и на решение давалось времени столько,
сколько нужно, чтобы сварить яйцо. Это были самые роковые десять минут в
истории Франции из всех когда-либо отсчитанных курантами вечности. Если вам
придется читать в книгах о трагических часах, днях и неделях, определивших
судьбу того или иного народа, вспомните о них и пусть ваше сердце, сердце
француза, забьется сильнее, вспомните те неповторимые минуты, когда Франция
в лице Жанны д'Арк лежала во рву, истекая кровью, и два народа боролись за
нее насмерть.
Не забудьте вспомнить и богатыря Карлика, который, не отходя от Жанны,
сражался за шестерых. Держа секиру обеими руками, он ударял ею наотмашь и
при каждом взмахе произносил лишь два слова: "За Францию!" Разрубленный шлем
врага разлетался на части, хрустнув, как яичная скорлупа, а голова, носившая
его, навсегда теряла способность оскорблять Францию. Карлик навалил перед
собой множество трупов, груду закованных в железо мертвецов и, стоя сзади,
продолжал драться. Когда, наконец, победа была за нами, мы окружили его со
всех сторон, прикрывая щитами, а он с Жанной на руках выбрался по лестнице
из глубокого рва, неся свою драгоценную ношу так легко, будто держал
ребенка. Прямая угроза миновала. Встревоженные воины толпой сопровождали
Жанну, с головы до ног залитую кровью, своей и вражеской. Там, во рву, тела
убитых падали около нее, кровь увлажняла землю и струилась потоками, и ее
белые латы окрасились в красный цвет. Смотреть на них было жутко.
Дротик все еще торчал в ране. Утверждают, что он насквозь пробил
ключицу. Может, это и правда, но я не видел, даже не пытался увидеть. Дротик
извлекли, и бедная Жанна снова жалобно вскрикнула. Утверждают, что она
вынула его сама, так как другие не решались, боясь причинить ей боль. Как бы
там ни было, я знаю только то, что дротик извлекли, рану смазали маслом и
перевязали по всем правилам.
Ослабевшая, измученная Жанна долго лежала на траве, настаивая, чтобы
сражение не прекращалось. И оно продолжалось, но безуспешно, потому что
только под ее личным наблюдением солдаты превращались в героев и ничего не
боялись. Они напоминали мне Паладина. Я полагаю, он боялся своей собственной
тени, особенно после полудня, когда она становилась длиннее и больше. Но
стоило Паладину оказаться вблизи Жанны, почувствовать на себе ее ободряющий
взгляд, как он мгновенно преображался, превращаясь в льва. Страх
улетучивался бесследно, - и это истинная правда.
К вечеру Дюнуа прекратил сражение. Жанна услышала звуки труб.
- Как! - закричала она. - Трубят отбой?
Забыв о своей ране, она немедленно отменила распоряжение Дюнуа и
приказала офицеру, командиру батареи, дать пять последовательных залпов. Это
был сигнал отряду Ла Гира, находившемуся на орлеанской стороне реки. Ла
Гира, как утверждают некоторые историки, не было тогда с нами. Этот сигнал
означал, что "бульвар" вот-вот попадет в наши руки, и тогда отряд Ла Гира
должен произвести контратаку на Турель через мост.
Жанна села на коня и помчалась вперед в окружении штаба. Увидев нас,
солдаты грянули громовое "ура" и воспылали желанием броситься в новую атаку
на "бульвар". Жанна прямо поскакала к тому рву, где была ранена, и, стоя там
под градом дротиков и стрел, приказала Паладину развернуть свое большое
знамя и заметить, когда его бахрома коснется стен крепости.
Вскоре Паладин доложил:
- Знамя коснулось.
- А теперь, - обратилась Жанна к батальонам, ожидавшим ее команды, -
крепость принадлежит вам, входите! Трубачи, играйте приступ! Всем слушать
мою команду - вперед!
И мы рванулись, и мы пошли. И уж тут-то мы показали себя! Никогда в
жизни вам не приходилось видеть такого напора. Мы, как муравьи, поползли
вверх по лестницам, сплошной лавиной взметнулись на высокий вал, на зубчатые
бастионы, - и "бульвар" стал нашим. Право, можно прожить тысячу лет и ни
разу не видеть такой великолепной картины! Зазвенели мечи, копья скрестились
с копьями. Мы дрались, как дикие звери, и не было пощады этим обреченным
врагам, и не было для них другого убеждения, кроме разящего удара! Даже,
мертвые они нам казались опасными. По крайней мере, так думали многие в те
незабываемые дни.
Мы так были увлечены своим делом, что не обратили внимания на пять
орудийных залпов, а они раздались сразу же после того, как Жанна приказала
наступать. И пока мы били англичан, а они били нас в малой крепости, наш
резерв со стороны Орлеана устремился по мосту и атаковал Турель с
противоположной стороны. Вниз по течению реки была пущена горящая барка; ее
подвели под самый подъемный мост, соединявший Турель с нашим "бульваром". И
когда, наконец, мы погнали англичан перед собой, а они пытались перебежать
узкий мост и присоединиться к своим в Туреле, пылающие бревна провалились
под ними, и они все попадали в реку в своих тяжелых доспехах. Горестно было
смотреть на храбрых солдат, погибавших таким ужасным образом.
- Да помилует их бог! - промолвила Жанна и прослезилась, созерцая
печальное зрелище. Она произнесла слова прощения и пролила слезы
сострадания, несмотря на то, что три дня тому назад один из этих утопающих
грубо оскорбил ее, назвав непристойным именем, когда получил от нее письмо с
предложением сдаться. Это был английский военачальник сэр Вильям Гласдель,
весьма доблестный рыцарь. Закованный в броню, он, как топор, пошел ко дну и,
конечно, больше не вынырнул.
Мы наскоро соорудили нечто, напоминавшее мост, и бросились на последний
оплот англичан, отделявший Орлеан от друзей и баз снабжения. И не успело еще
закатиться солнце, как этот исторический день закончился полной победой.
Знамя Жанны д'Арк развевалось над фортом Турель. Она с честью сдержала свое
слово и сняла осаду Орлеана!
Семимесячному окружению наступил конец. Осуществилось то, что казалось
невозможным для опытных полководцев Франции. Маленькая семнадцатилетняя
крестьянская девушка довела до конца свое бессмертное дело в течение четырех
дней, несмотря на все козни, чинимые ей королевскими министрами и военными
советниками. Хорошая новость, как и плохая, распространяется быстро. Пока мы
готовились к возвращению торжественным маршем через мост, весь Орлеан сиял
от праздничных костров, и вечернее небо, все в ярком зареве, широко
улыбалось земным огням; грохот пушек и несмолкаемый звон колоколов сотрясали
воздух. За все время своего существования Орлеан никогда еще не был
свидетелем такого шума, блеска и ликования.
Когда мы прибыли туда, - нет, это не поддается никакому описанию! -
толпы людей, сквозь которые мы с трудом пробивались, проливали такие ручьи
счастливых слез, что река могла бы выйти из берегов. Не было ни одного
человека в этом море огней, в этом ослепительном зареве, глаза которого
оставались бы сухими. Если бы ноги Жанны не были закованы в броню, ей бы
грозила опасность лишиться их, столь обильно народ осыпал их пылкими
поцелуями. Кругом только и слышалось - "Ура! Да здравствует Орлеанская
Дева!" Таков был общий крик; он повторялся сотни тысяч раз. А некоторые
кричали просто: "Да здравствует наша Дева!"
История не знает женщины, которая достигла бы такого величия, как Жанна
д'Арк в этот день. Вы, может быть, думаете, это ей вскружило голову и она
засиделась допоздна, упиваясь музыкой приветствий и похвал? Нет. Другая бы
так и поступила, но только не она. В ее груди билось самое благородное и
самое простое сердце. Она сразу же отправилась спать, как и всякий ребенок,
когда он устал. Народ, узнав, что она ранена и собирается отдыхать, закрыл
все шлагбаумы и приостановил полностью движение в этом квартале. На всю ночь
была выставлена стража, чтобы охранять ее сон. "Она дала нам покой, -
говорили люди, - пусть же и сама отдохнет".
Люди знали, что завтра же вся провинция будет очищена от англичан, и
говорили, что всегда будут отмечать этот благословенный день в память о
Жанне д'Арк. Правдивость этих слов подтверждается вот уже более шестидесяти
лет, Орлеан будет вечно помнить день восьмого мая и никогда не перестанет
праздновать его. Это - день Жанны д'Арк, день священный [И поныне этот день
ежегодно отмечается во Франции со всеми воинскими почестями и гражданскими
церемониями. (Примечание М.Твена.)].