Глава XXXVIII
 
Совмещая двойную должность пажа  и  секретаря,  я  отправился вместе  с
Жанной. Она вошла в зал заседаний совета с видом опечаленной богини. Как
изменилось это резвое дитя! Совсем недавно оно забавлялось лентой и весело
хохотало, слушая рассказ о злоключениях глуповатого крестьянина, которому
вздумалось примчаться на похороны верхом на искусанном пчелами быке. От
прежней непосредственности не осталось и следа. Жанна подошла прямо к столу
и остановилась. Ее взгляд скользил по лицам присутствующих и там, где он
задерживался, одних озарял, как факелом, других обжигал. Она знала, кому
нанести удар, и, кивнув генералам, проговорила:
- Разговор будет не с вами, не вы добивались созыва военного совета, а
с ними, - и Жанна обратилась к ближайшим советникам короля. - Да, именно с
вами, - продолжала она. - Военный совет! Удивительно, право. У нас
один-единственный, да, да, один лишь путь, а вы созываете военный совет!
Военные советы имеют смысл, если необходимо принять решение при наличии двух
или нескольких сомнительных направлений, иначе они бесцельны. К чему же
созывать военный совет, когда у нас только один путь? Представьте себе:
человек в лодке, а его семья - за бортом, и вместо того чтобы ее спасать, он
плывет к своим приятелям и спрашивает, как ему лучше поступить. Военный
совет! Боже правый, что же на нем решать, что?
Она умолкла и бросила на ла Тремуйля суровый, испепеляющий взгляд.
Сердца присутствующих забились сильнее, атмосфера явно накалялась. Но вот,
взвесив в уме каждое слово, Жанна сказала раздельно и твердо:
- Всякий здравомыслящий человек, чья преданность королю искренна, а не
притворна, понимает, что перед нами только один разумный путь - поход на
Париж!
Ла Гир одобрительно стукнул кулаком по столу. Ла Тремуйль побледнел от
гнева, но усилием воли сдержался. Даже ленивая кровь короля заходила, и в
глазах его сверкнули искорки, потому что все-таки и в нем где-то
глубоко-глубоко теплился воинственный огонек, и откровенная смелая речь
всегда раздувала в его душе еле тлеющий жар. Жанна выждала, чтобы убедиться,
осмелится ли первый министр защищать свою позицию; но тот был опытен,
благоразумен и не собирался зря тратить свои силы, плывя против течения.
Рассудив, что рано или поздно ухо короля будет в его полном распоряжения, он
предпочел не возражать.
И тогда заговорил благочестивый лис - канцлер Франции. Потирая свои
холеные пухлые лапки и самодовольно улыбаясь, канцлер обратился к Жанне:
- Приличествует ли, ваше превосходительство, опрометчиво выступать в
поход, не дождавшись ответа от герцога Бургундского? Вы, может быть, не
осведомлены, что мы ведем переговоры с его высочеством и что, по всей
вероятности, можно надеяться на заключение двухнедельного перемирия между
обеими договаривающимися сторонами? Ожидается, что с его стороны последует
обязательство сдать нам Париж без боя и даже без утомительного похода.
Жанна обернулась к нему и строго сказала:
- Здесь не исповедальня, ваша светлость. Вам не было необходимости
признаваться здесь в своем позоре. Канцлер покраснел, но отпарировал удар:
- В позоре? Что вы усматриваете в этом позорного? Жанна ответила
ровным, невозмутимым тоном:
- Это может объяснить вам каждый, не прибегая к изысканному
красноречию. Мне известно все об этой жалкой комедии, ваша светлость, хотя
кое-где и не предполагали, что я буду об этом знать. Похвально со стороны ее
сочинителей, что они пытались скрыть от меня свою комедию, содержание
которой можно определить двумя словами.
- Вот как? Желательно было бы услышать, ваше превосходительство, эти
два слова, - съязвил канцлер с присущей ему иронией.
- Трусость и измена!
На этот раз все генералы стукнули кулаками по столу, а глаза короля
загорелись еще ярче. Канцлер вскочил и с мольбой обратился к королю:
- Сир, я взываю к вашему заступничеству!
Но король, примирительно махнув рукой, велел ему сесть и сказал:
- Успокойтесь! Она имеет право требовать, чтобы с ней посоветовались
перед началом действий, ибо это в одинаковой степени касается и войны и
политики. Наш долг выслушать ее хотя бы теперь.
Канцлер сел, дрожа от негодования, и резко заметил Жанне:
- Из милосердия к вам я приму во внимание, что вы все же не знали, по
чьей инициативе проводятся те меры, которые вы здесь заклеймили столь
бесцеремонно.
- Приберегите свое милосердие для другого случая, ваша светлость, -
ответила Жанна с прежним спокойствием. - Всякий раз, когда втихомолку
затевается нечто во вред интересам Франции, с целью унизить ее честь и
достоинство, все, кроме мертвых, знают имена двух главных заговорщиков.
- Сир, сир! Это инсинуация...
- Это не инсинуация, ваша светлость, - не повышая голоса, прервала
канцлера Жанна, - это обвинение. Я предъявляю его первому министру короля и
его канцлеру.
Теперь они вскочили оба, настаивая, чтобы король остановил дерзкую
Жанну, но тот и ухом не повел. Речи его придворных были пресной водичкой, а
тут короля угостили хорошим, крепким вином, и, представьте, неплохим на
вкус. Он сказал:
- Сядьте и успокойтесь! Что разрешается одному, то, по справедливости,
должно быть разрешено и другому. Учтите это и будьте справедливы. А разве вы
ее щадили? Разве, говоря о ней, вы не поносили ее имени, не возводили на нее
чудовищных обвинений? - И, немного поостыв, он добавил с озорным огоньком в
глазах: - Если все это вы считаете обидным и оскорбительным, то между вашими
делами и ее речами я вижу разницу лишь в том, что она говорит неприятные
вещи вам в глаза, а вы строите свои козни за ее спиной.
Король был доволен своим метким ударом, от которого те двое съежились,
а Ла Гир громко расхохотался; другие же генералы из приличия посмеивались
себе в ладонь. Жанна продолжала с невозмутимым спокойствием:
- С самого начала эта политика колебаний и нерешительности сковывала
наши действия. Что за манера: совещаться, совещаться и совещаться без конца,
когда говорить не о чем, а надо воевать. Мы заняли Орлеан 8 мая и могли бы
очистить всю провинцию в каких-нибудь три дня, предотвратив тем самым
кровопролитие при Патэ. Мы могли бы быть в Реймсе шесть недель тому назад, а
сегодня - в Париже, и, самое большее, через полгода выгнать последнего
англичанина из Франции. Но после Орлеана мы, вместо того чтобы нанести
следующий удар, повернули обратно и ушли в сельские районы, на лоно природы.
Зачем? Затем, видите ли, чтобы заседать на военных советах, а в
действительности, чтобы дать Бедфорду время послать подкрепления Таль-боту,
чем он, конечно, сразу же воспользовался, и Патэ пришлось брать с боя. После
сражения при Патэ - новые совещания, новые потери драгоценного времени. О
мой король, как бы мне хотелось убедить тебя! - Слегка волнуясь, она с жаром
проговорила: - У нас есть еще одна благоприятная возможность. Если мы без
промедления ударим по врагу, все будет хорошо. Вели мне идти на Париж! Через
двадцать дней он будет твоим, а через шесть месяцев - и вся Франция! Дела у
нас не больше, чем на полгода, но если время будет упущено, нам не
наверстать его и за двадцать лет. Скажи свое слово, милостивый король, одно
только слово!
- Пощадите! - прервал ее канцлер, заметив опасную искру воодушевления,
сверкнувшую в глазах короля. - Поход на Париж? Вы забываете, ваше
превосходительство, что дорогу туда преграждают английские крепости!
- - Вот что станет с вашими английскими крепостями! - сказала Жанна,
презрительно щелкнув пальцами. - Откуда мы наступали в последний раз? Из
Жьена. Куда? На Реймс. Что встречали на своем пути? Английские крепости. Чьи
они сейчас? Французские. Причем без всяких жертв и потерь. - Генералы дружно
зааплодировали, и Жанна умолкла, ожидая, пока уляжется шум.
- Да, перед нами щетинились английские крепости, но теперь за нами
стоит стена французских крепостей! Какой же вывод? Тут и ребенок разберется.
Крепости между нами и Парижем заняты той же породой англичан, теми же
солдатами, что и в прежних гарнизонах, с теми же сомнениями, с теми же
слабостями и с тем же страхом перед тяжкой десницей всевышнего, занесенной
над ними. Нам остается только идти вперед, немедленно, и эти крепости -
наши, Париж - наш, Франция- наша! Скажи свое решительное слово, милостивый
король! Повелевай своей слуге...
- Стойте! - воскликнул канцлер. - Было бы безумием наносить такое
ужасное оскорбление его высочеству герцогу Бургундскому. В силу договора,
который, как мы надеемся, будет заключен с ним...
- О этот договор, на который возлагается столько надежд! Герцог
Бургундский презирал вас долгие годы и пренебрегал вами. Уж не думаете ли
вы, что ваши заискивания заставили его смягчиться и склонили прислушиваться
к вашим предложениям? Нет. Его убедила сила! Да, да - поражения, которые мы
нанесли ему. Ибо только силой можно убедить этого матерого мятежника. Очень
ему нужна эта болтовня! Договор! Вы надеетесь с ним заключить договор? Эх,
вы! С его помощью освободить Париж? Последний нищий в нашей стране больше
способен на это, чем он. Он - освободитель Парижа!? Вы представляете себе,
как будет смеяться Бедфорд? Какой жалкий предлог! Слепой может видеть, что
эти наши переговоры с полумесячным перемирием дают возможность Бедфорду
подтянуть и бросить свои войска против нас. Еще одна измена, всегда измена!
Мы созываем военный совет, а советоваться не о чем; Бедфорд же не нуждается
в подсказке, он знает, каково наше единственное направление. Он прекрасно
знает, как бы поступил на нашем месте. Он перевешал бы всех изменников и
двинулся бы на Париж! О милостивый король, очнись! Путь свободен, Париж
зовет, Франция с мольбою смотрит на тебя! Одно твое слово, и мы...
- Сир, это безумие, явное безумие! Ваше превосходительство, мы не
можем, мы не имеем права отказаться от того, что уже сделано: мы сами
предложили переговоры, и мы должны договориться с герцогом Бургундским.
- И мы договоримся! - сказала Жанна.
- И вы уверены? Каким образом?
- Острием копья!
Весь зал, как один человек, поднялся. Вскочили все, в ком билось
французское сердце, раздался взрыв рукоплесканий, и они нарастали волна за
волной. В приветственном шуме послышался могучий голос Ла Гира: "Острием
копья! Ей-богу, да это же музыка!" Король тоже встал, обнажил меч, взял его
за клинок, шагнул к Жанне и, вложив рукоятку меча в ее руку, произнес: -
Король сдается. Неси этот меч в Париж.
И снова загремели рукоплескания. Исторический военный совет, овеянный
славой и легендами, был окончен.