Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Роман Жанна Дарк
Глава XXXIX
 
Было уже далеко за  полночь;  предыдущий день был беспокойным и  утомил
всех смертельно, но Жанне все было нипочем, когда предстояло большое дело.
Она и не подумала ложиться. Генералы последовали за ней в ее штаб-квартиру,
и она едва успевала отдавать распоряжения; те, в свою очередь, немедленно
рассылали их в соответствующие части и подразделения; верховые мчались
галопом в разные стороны, понукая лошадей; тишина сонных улиц была нарушена
топотом и криками. Вскоре послышались отдаленные звуки рожков и дробь
барабанов - признаки приготовлений к походу. на заре должен был выступить
наш авангард.
Генералов скоро отпустили, но я остался - теперь поработать был мой
черед. Жанна прохаживалась по комнате и диктовала послание герцогу
Бургундскому, требуя, чтобы он сложил оружие, заключил мир и извинился перед
королем, а если ему уж так хочется воевать, то пусть воюет с сарацинами.
"Pardonnez-vous l'un a l'autre de bon coeur, entierement, ainsi que doivent
faire loyaux chretiens, et, s'il vous plait de guerroyer, allez contre les
Sarrasins" ["От всего сердца простите друг другу, не помня обид, как это
подобает благочестивым христианам, а если вам хочется воевать, воюйте с
сарацинами" (франц.)]. Длинновато несколько, но звучит неплохо, и к тому же
скреплено ее личной печатью, вырезанной на золотом перстне. Полагаю, это был
один из самых прекрасных, простых и вместе с тем выразительных и
красноречивых государственных документов, которые она когда-либо диктовала.
Послание было немедленно передано курьеру, который тотчас же поскакал с
ним к герцогу. Жанна отпустила меня, сказав, чтобы я шел отдыхать в
гостиницу, а утром не забыл отдать ее отцу сверток, который прошлый раз она
там оставила. В свертке были подарки родственникам и друзьям в Домреми и
крестьянская одежда, купленная Жанной для себя. Она обещала, что заглянет
утром проститься с отцом и дядей, если они не захотят остаться еще на
некоторое время, чтобы осмотреть город.
Разумеется, я ничего не сказал ей; но я мог бы сказать, что никакие
цепи не смогли бы удержать их в городе даже на полдня. Разве могли они
отказаться от такой чести - первыми принести великую новость в Домреми:
"Подати отменяются навсегда!" - и под веселый перезвон колоколов быть
первыми свидетелями народного ликования? Нет, они не могли. Патэ, Орлеан и
коронация в Реймсе - все это события, огромное значение которых смутно
укладывалось в их сознании; это был грандиозный, но туманный и расплывчатый
призрак, а вот отмена податей - нечто ясное и ощутимое!
Когда я пришел туда, вы думаете, они спали? Как бы не так. Старики и
все прочие были изрядно навеселе и вели непринужденную беседу. Паладин с
отменным пафосом рассказывал о своих сражениях, а старики так усердно ему
аплодировали, что дрожали стены и звенела посуда. Наш знаменосец приступил к
описанию битвы при Патэ. Нагнувшись, он объяснял расположение позиций и
передвижения войск, чертя острием своего увесистого меча то тут, то там по
полу, а крестьяне, упершись руками в расставленные колени и подавшись
вперед, сидели, не спуская с него возбужденных глаз, то и дело вскрикивая и
прищелкивая языком от удовольствия.
- Да, так вот здесь стоим мы и ждем, - продолжал Паладин. - Ждем, стало
быть, команды; кони храпят, танцуют, неудержимо рвутся вперед, и мы
натягиваем поводья изо всех сил, отваливаясь всем корпусом на их могучие
спины; наконец послышалась команда: "Вперед!" - и мы пошли. Пошли? Какого
черта, пошли - понеслись как бешеные! Это был вихрь, буря, ураган!.. Как
налетели, как ударили! Бегущие англичане валились от одного ветра, падали,
как подкошенная трава. Но вот мы врезались в гущу разъяренных молодчиков
Фастольфа. В два счета мы разметали их в пух и прах, - вся дорога за нами
была усеяна грудами трупов. Никакой передышки, никакого промедления, поводья
натянуты, как струна! Все вперед, вперед и вперед, - вдали виднелась наша
главная добыча: Тальбот со своим войском, темневшим на горизонте, как
грозовая туча. Мы с ураганной быстротой устремились к ним, а за нами -
летучие стаи мертвых листьев, поднятые в воздух нашей стремительной атакой.
Еще минута - и мы врезались бы в них, как сорвавшиеся со звездных орбит
светила врезаются в Млечный Путь, но, к несчастью, по воле неисповедимого
провидения, они узнали меня! Таль-бот побледнел, как полотно, и воскликнул:
"Спасайтесь, это - знаменосец Жанны д'Арк!" После чего он так вдавил шпоры в
бока коня, что они, наверное, встретились в середине конского брюха, и
обратился в бегство, сопровождаемый всеми своими полчищами. Я готов был
проклинать себя, что не успел переодеться и не изменил внешности. Я увидел
упрек в глазах ее превосходительства, и мне было стыдно. По-видимому, я
навлек непоправимую беду. Другой на моем месте стал бы горевать в сторонке,
не видя никакого способа поправить дело; но я, слава богу, не из таких.
Тяжелые случаи, как зов боевой трубы, только мобилизуют во мне дремлющие
резервы моей находчивости. Нет худа без добра, - и я в миг сообразил, что,
как бы то ни было, это, быть может, и есть наилучшая возможность для
подвига. Одним прыжком поворачиваю в лес и исчезаю, как вспышка молнии!
Прямиком и обходами, как на крыльях, мчался я сквозь густую зеленую завесу,
и никто не знал, куда я девался, что со мною, каковы мои намерения.
Проходила минута за минутой, а я все мчался и мчался, вперед и вперед;
наконец с громким криком "ура!" подымаю знамя, трепещущее на ветру, и как
из-под земли вырастаю перед Тальботом! О, это была блестящая мысль! Все это
обезумевшее стадо перепуганных врагов закружилось и подалось назад, как
волна прилива, разбившаяся о берег, и победа была за нами! Жалкие,
беспомощные твари! Они очутились в ловушке, они были окружены; они не могли
показать нам пятки, повернув назад, ибо там была наша армия, и не могли
пробиться вперед: там был я. Сердца их замерли в страхе, руки их бессильно
опустились. Они покорно стояли, и мы легко, шутя, перекололи и порубили их
всех до единого, - всех, за исключением Тальбота и Фастольфа; этих я
оставил: взял каждого под мышку и унес с собой.
Действительно, Паладин был в блестящей форме в тот вечер - ничего не
скажешь. Какой слог! Какое благородство жестов, какая манера держать себя,
какой пыл, когда он входил в роль. Какие постепенные переходы и какое
уверенное дыхание! Какие чудесные оттенки голоса в зависимости от весомости
слова, какие мастерски рассчитанные повороты к неожиданностям и эффектам,
какая неотразимая искренность тона, какая естественность мимики, сколько
силы и страсти, клокотавшей в груди! А какая ослепительно яркая обрисовка
эпизода, когда он, в латах и с развевающимся знаменем, предстал перед
охваченной ужасом армией! А с каким тонким мастерством была подана последняя
половина его заключительной фразы - эта небрежность, это равнодушие, словно,
рассказав правдивую историю из своей жизни, он между прочим упомянул о
мелкой, не относящейся к делу детали и только лишь потому, что это произошло
с ним под самый конец.
Забавно было смотреть на его доверчивых слушателей. Что делалось!
Казалось, все лопнут от восторга. А старики хлопали в ладоши с таким
усердием, что мог бы обрушиться потолок, проснулись бы даже покойники. Когда
все, наконец, слегка поостыли и наступила тишина - надо же было отдышаться!
- старик Лаксар воскликнул с восхищением:
- Вот ты какой молодец! По-моему, ты один заменяешь целое войско.
- Еще бы! - убежденно сказал Ноэль Ренгессон. - Он гроза и ужас, и не
только в здешней округе. Одно его имя приводит в трепет самые отдаленные
края - одно лишь имя; а когда он хмурится в гневе, тень от его бровей падает
до самого Рима; даже куры - глупые птицы-и те усаживаются на насест часом
раньше. Говорят даже...
- Ноэль Ренгессон, ты хочешь иметь неприятность! Стоит мне сказать тебе
лишь одно словечко, и ты...
Я понял: начинается старая песня, и ей не будет конца. Дальнейшее было
уже неинтересно, и, передав поручение Жанны, я отправился спать.
Жанна распрощалась со своими стариками утром; тут были и нежные
объятия, и вздохи, и слезы, и все это на глазах многочисленной толпы
сочувствующих; старики гордо двинулись в путь на своих великолепных лошадях,
торопясь доставить домой радостные новости. Конечно, я видывал лучших
всадников, но разве можно упрекать новичков, впервые обучающихся искусству
верховой езды.
Наш авангард выступил на рассвете; взвились знамена, торжественна
заиграла музыка. Второй отряд выступил в восемь утра. Затем явились
бургундские послы и отняли у нас полностью весь день, оставшись и на
следующий. Но, к счастью, здесь была еще Жанна, и они ничего не добились.
Остальные войска выступили через день, утром 20 июля. Но сколько мы прошли?
Не более шести лье. Дело в том, что коварный Тремуйль по-прежнему оказывал
влияние на безвольного короля. Король задержался в Сен-Маркуле и молился там
три дня. Для нас - проигрыш, потеря драгоценного времени, для Бедфорда -
выигрыш времени. Уж кто-кто, а он наверняка сумеет им воспользоваться!
Мы не могли следовать дальше без короля; это означало бы оставить его в
лагере заговорщиков. Жанна умоляла, убеждала, доказывала; наконец, мы опять
тронулись в путь.
Предсказание Жанны сбылось. Наш поход напоминал очередную
увеселительную прогулку. Английские крепости, попадавшиеся по дороге,
сдавались без боя; мы оставляли в них французские гарнизоны и двигались
дальше. Тем временем к нам приблизился Бедфорд со своей новой армией; 25
июля враждующие силы столкнулись и стали готовиться к сражению; но здравый
рассудок Бедфорда взял верх - он повернул обратно и отступил к Парижу. Нам
это было на руку, и наши войска чувствовали себя отлично.
Просто не верится! Король - эта жалкая тряпка - дал своим недостойным
советникам уговорить себя вернуться в Жьен, туда, откуда мы начали свой
поход в Реймс на коронацию! И действительно, мы повернули назад.
Пятнадцатидневное перемирие с герцогом Бургундским было только что
заключено, и нам предложили отправиться в Жьен и терпеливо ждать, пока нам
сдадут Париж без боя.
Мы дошли до Бре, но там в голове короля подули новые ветры, и взор его
опять обратился к Парижу. Жанна продиктовала послание жителям Реймса с
призывом сохранять мужество, несмотря на перемирие, и обещая вступиться за
них. Она сама известила их о перемирии, заключенном по воле короля, и,
сообщая об этом, как всегда, оставалась прямодушной и откровенной. Она
писала, что недовольна перемирием и еще не уверена, будет ли соблюдать его;
если же и будет, то единственно из уважения к королю, охраняя его честь. Все
французские дети знают наизусть эти замечательные слова. Как они просты! "De
cette treve qui a ete faite, je ne suis pas contente, et je ne sais si je la
tiendrai. Si je la tiens, ce sera seulement pour garder 1'honneur du roi"
["Заключением этого перемирия я недовольна и не знаю, буду ли я соблюдать
его. Если буду, то единственно из уважения к королю, охраняя его честь"
(франц.)]
Во всяком случае, сказала Жанна, она не позволит никому нарушать
королевскую волю и будет держать армию в полной готовности к боевым
действиям по истечении срока перемирия.
Бедное дитя! Сражаться с Англией, Бургундией и в то же время бороться с
заговором среди своих же французов - не слишком ли это тяжело? С внешними
врагами она еще могла справиться, но с внутренними - кто в силах одолеть
заговор, когда сама его жертва так слаба и податлива! В те тревожные дни она
сильно печалилась из-за этих задержек, проволочек и всевозможных
препятствий, печалилась так, что из глаз ее готовы были брызнуть слезы.
Однажды, беседуя со своим старым другом и верным помощником бастардом
Орлеанским, она сказала:
- Ах, дай бог, чтобы я поскорее могла снять с себя эти стальные
доспехи, вернуться к своим родителям и вместе с сестрой и братьями
по-прежнему пасти овец. Они так бы обрадовались мне!
12 августа мы расположились лагерем вблизи Даммартэна. К вечеру
произошла стычка с арьергардом Бедфорда, и мы рассчитывали на большое
сражение на следующий день, однако ночью Бедфорд со всем своим войском ушел
к Парижу.
Король Карл послал герольдов в Бовэ и принял делегацию жителей этого
города, выразивших свои верноподданнические чувства. Епископ Пьер Кошон
{Прим. стр.291}, верный друг и раб англичан, не мог воспрепятствовать этому,
несмотря на все свои старания. Тогда он был мало известен, но впоследствии
его имя облетело весь свет, заслужив печное проклятие французского народа.
Не обижайтесь, если я и теперь мысленно, плюну на его могилу.
Компьен капитулировал и спустил английский флаг. 14 августа мы стояли
лагерем в двух лье от Сенлиса. Бедфорд повернул нам навстречу, приблизился и
занял сильную позицию. Мы двинулись на него, но все наши попытки выманить
его из укреплений не имели успеха, хотя он и обещал сразиться с нами в
открытом поле. Наступила ночь. Мы с нетерпением ждали утра. Но утром
оказалось, что враг ускользнул опять.
В Компьен мы вступили 18 августа, изгнав английский гарнизон и водрузив
свой флаг.
23 августа Жанна отдала приказ выступать на Париж. Король и его клика
были весьма недовольны этим и с ропотом вернулись в Сенлис, только что
перешедший в наши руки. В течение нескольких дней сдалось несколько
укрепленных пунктов - Крейль, Пон-Сен-Максанс, Шуази, Гурне-сюр-Аронд, Реми,
Ла-Нефвиль-ан-Эц, Могэ, Шантильи, Сентин. Английское господство рушилось,
разваливалось, рассыпалось на глазах. А король все еще ворчал, выражал
неудовольствие, боясь нашего похода на столицу. 26 августа 1428 года Жанна
стояла в Сен-Дени, по существу - под самыми стенами Парижа.
А король упирался и трусил. О, если бы только он был в наших рядах и мы
могли опереться на его авторитет! Бедфорд потерял мужество и решил не
сопротивляться, а сосредоточить свои силы в лучшей, самой надежной
провинции, которой он еще владел, - в Нормандии. Ах, если бы только нам
удалось уговорить короля прибыть и поддержать нас своим присутствием и
одобрением в этот решающий момент!