Глава XLI
 
Получилось так,  как я  и говорил:  Жанна уже держала Париж и Францию в
кулаке и попирала пятой Столетнюю войну, а король заставил ее разжать пальцы
и убрать ногу.
Теперь наступил почти восьмимесячный период странствий вместе с королем
и его советом; двор короля - веселый, нарядный, танцующий и флиртующий,
забавляющийся соколиной охотой, серенадами и сплетнями - то и дело
перекочевывал из города в город, из замка в замок; такая жизнь могла
нравиться нам, членам личного штаба Жанны, но никак не ей. Она лишь
созерцала ее, но не жила этой жизнью. Король искренне старался сделать ее
счастливой и постоянно оказывал ей любезное внимание и проявлял заботу. Все
остальные должны были соблюдать тягостные правила придворного этикета, одна
только Жанна пользовалась привилегией и была свободна от этих цепей. Она раз
в день являлась на поклон к королю, чтобы сказать ему пару приятных слов,
ничего другого от нее и не требовалось. И, вполне естественно, она невольно
сделалась отшельницей и все остальное время дня проводила в своих покоях
наедине со своими думами, посвящая свой досуг составлению планов новых
военных кампаний, которым отныне уже никогда не суждено было осуществиться.
Мысленно она передвигала войска с одного пункта в другой, точно учитывая
покрываемые расстояния и характер местности; рассчитывала время для каждой
из группировок на сближение - в такой-то день, в такой-то час, в таком-то
месте - для предстоящей битвы. Это была ее единственная игра, ее
единственная утеха и спасение от тоски и вынужденного бездействия. Она
играла в эту игру часами, как иные играют в шахматы; в ней она забывалась и
тем самым находила отдых для ума и отраду для уязвленного сердца.
Разумеется, она никогда не жаловалась. Это было не в ее натуре. Она
была из тех, которые страдают безмолвно. И все же она походила на орлицу,
посаженную в клетку, тоскующую по чистому воздуху, по горным вершинам и
дикой прелести бури.
Вся Франция была полна бродягами - распущенными по домам солдатами,
готовыми на любое дело, какое подвернется. Несколько раз, когда тягостное
заточение становилось для Жанны невыносимым, ей позволяли отнести душу:
набрать конный отряд и совершить набег на противника. Такие набеги освежали
ее и немного поднимали настроение.
Нам казалось, что вернулись прежние времена, когда однажды, при
Сен-Пьер-ле-Мутье, она, возглавляя атаку, отходила и снова повторяла
нападение с нарастающей энергией и воодушевлением до тех пор, пока наконец
град ядер не стал таким густым, что старый д'Олон, который был ранен,
протрубил сигнал к отступлению (король под страхом смерти приказал ему
наблюдать, чтобы с Жанной ничего не случилось); он предполагал, что все
бросились за ним, но, обернувшись и посмотрев назад, увидел, что мы
по-прежнему рвались вперед; тогда и он помчался за нами и стал убеждать
Жанну повернуть обратно, говоря, что безумно с ее стороны бросаться в
львиную пасть с горсткой людей. В ее глазах заиграл веселый огонек, и,
обратясь к д'Олону, она воскликнула:
- Горстка людей! Боже мой, да у меня их пятьдесят тысяч, и я никогда не
отступлю ни на шаг, пока не займу этого пункта. Трубите сигнал к атаке!
Сигнал был дан, мы ринулись на стены - и крепость стала нашей. Старый
д'Олон подумал, что Жанна слишком увлеклась; вероятно, она хотела сказать,
что чувствует в своем сердце такую уверенность, как если бы она управляла
пятидесятитысячным войском. На первый взгляд это кажется фантастичным, по в
сущности вернее и не скажешь.
Потом был случай у Ланьи, где мы по открытому полю четыре раза шли в
атаку на окопавшихся бургундцев и в последней атаке одержали победу; главной
добычей в этой схватке был Франке из Арраса, известный мародер и разбойник,
наводивший ужас на всю округу. Подобные стычки продолжались и впредь, пока,
наконец, где-то на исходе мая 1430 года, мы не очутились под Компьеном, и
Жанна решила пойти на помощь этому городу, осажденному герцогом Бургундским.
В одной из последних стычек я был ранен и не мог ездить верхом без
посторонней помощи; наш добрый Карлик посадил меня на свою лошадь, я
держался за его плечи и чувствовал себя в безопасности. Мы выступили в
полночь, под теплым дождем, и ехали медленно и осторожно в мертвой
тишине-нам надо было незаметно проскользнуть через неприятельские линии.
Лишь один раз нас окликнули, но мы не отвечали; затаив дыхание, мы
продолжали настойчиво пробираться вперед, не встречая препятствий. В три или
в половине четвертого мы достигли Компьена, как раз тогда, когда на востоке
занимался тусклый рассвет.
Жанна сразу же взялась за дело; она согласовала с Гийомом де Флави,
комендантом города, план совместной ночной вылазки против неприятеля,
расположившегося тремя отрядами по ту сторону реки Уазы, на открытой
равнине. На нашем берегу одни из городских ворот сообщались с мостом.
Противоположный конец моста, на том берегу, прикрывался укреплением,
называемым "бульваром"; этот "бульвар" занимал господствующее положение над
насыпной дорогой, проходившей прямо перед ним по равнине на деревню Марги;
отряд бургундцев занимал эту деревню, а другой их отряд располагался в
Клеруа, примерно в двух милях выше насыпной дороги; населенный пункт
Венетта, в полутора милях ниже этой дороги, удерживался англичанами. Как
видите, расположение противника имело вид лука и стрелы: дорога - стрела,
"бульвар" - ее оперение, Марги - на зубце, Венетта - на одном конце лука,
Клеруа - на другом. План Жанны состоял в том, чтобы идти прямо по дороге на
Марги, овладеть деревней с ходу, потом круто повернуть на Клеруа направо,
захватить таким же образом и этот лагерь, затем перегруппировать силы и быть
готовой к горячей схватке, потому что за Клеруа стоял резерв герцога
Бургундского. Помощник коменданта Флави с лучинками и пушкарями с "бульвара"
должен был сдерживать английские войска и прикрывать левый фланг, чтобы они
не подошли снизу, не перекрыли дорогу и не отрезали Жанне путь к отступлению
в том случае, если бы ей это понадобилось. Кроме того, флотилия крытых лодок
должна была стоять неподалеку от "бульвара" в качестве вспомогательного
средства на случай вынужденного отхода.
Это было 24 мая. В четыре часа пополудни Жанна выступила во главе
отряда в шестьсот всадников в свой последний поход.
У меня сердце разрывается при одном воспоминании о нем. Мне помогли
вскарабкаться на стену, и оттуда я видел многое из того, что вскоре
произошло; остальное мне рассказали значительно позже два наших рыцаря и
другие очевидцы. Жанна переправилась по мосту, пересекла "бульвар" и
поскакала по извилистой насыпной дороге, сопровождаемая по пятам своими
всадниками. На ней поверх лат была надета блестящая парчовая епанча, и я
наблюдал, как она развевается и сверкает, словно языки серебристого пламени.
День был ясный, и равнина хорошо просматривалась далеко-далеко. Вскоре
мы увидели англичан, двигавшихся быстро и в образцовом порядке, поблескивая
на солнце оружием.
Жанна стремительно налетела на отряд бургундцев в Марги, но была
отброшена. Тогда мы заметили другое подразделение бургундцев, выходившее из
Клеруа. Жанна перегруппировала свой отряд и снова пошла в атаку, но была
вторично отброшена. На две атаки ушло немало времени, а время ценилось здесь
дорого. Из Венетты англичане уже приближались к дороге, но из укреплений у
"бульвара" по ним открыли огонь, и они были остановлены. Жанна подбадривала
своих солдат вдохновенными словами и опять повела их в атаку в образцовом
порядке. На этот раз она заняла Марги под крики "ура!". А потом она сразу же
круто повернула направо, на равнину, и ударила по неприятелю, как раз
подоспевшему в направлении Клеруа. Началось трудное дело: обе стороны
яростно дрались и поочередно то продвигались вперед, то теснили назад друг
друга; победа колебалась между теми и другими. И вдруг - поднялась паника на
нашей стороне. Объясняют это разными причинами. Одни утверждают, что,
услыхав канонаду, наши передние ряды вообразили, что пути отхода отрезаны
англичанами; другие же доказывают, что в задних рядах пронесся слух, будто
Жанна убита. Как бы то ни было, наши силы дрогнули и обратились в
беспорядочное бегство к насыпной дороге. Жанна пыталась собрать их и
повернуть обратно, она кричала, что победа обеспечена, но это не помогло;
солдаты рассыпались и промчались мимо нее, как морская волна. Старик д'Олон
умолял ее отступить, пока еще была возможность спастись, но она
отказывалась; тогда он схватил ее коня под уздцы и, несмотря на ее
возражения, повел его рядом со своим конем вслед за остатками разбежавшегося
войска. Потеряв голову, солдаты жалкой, беспорядочной толпой неслись вдоль
дороги; пальбу пришлось прекратить, вследствие этого англичане и бургундцы
благополучно сомкнулись: первые - впереди, вторые - сзади своей добычи. Этим
же охватывающим маневром противник устроил французам кровавую баню у самого
"бульвара"; и там, в углу, образуемом флангом укреплений и скатом дорожной
насыпи, они храбро сражались в безнадежном бою и погибли все - один за
другим. Флави, наблюдавший все это с городской стопы, приказал запереть
ворота и поднять мост; путь отхода Жанне был отрезан.
Маленький отряд ее телохранителей таял на глазах. Оба наших славных
рыцаря были ранены, точно так же как и оба брата Жанны, а за ними и Ноэль
Ренгессон, - все они получили тяжелые ранения, самоотверженно прикрывая
Жанну. Остались только Карлик и Паладин, они ни за что не хотели сдаваться и
стояли несокрушимо, как две железные башни, обрызганные и залитые кровью.
Куда бы ни обрушивался топор одного или меч другого, там враг только
вскрикивал и падал замертво. Храбро сражаясь и свято выполняя свой долг до
последнего вздоха, эти добрые простые воины окончили свой славный путь. Мир
их праху! Они были мне очень дороги...
Вдруг послышались злорадные крики, и Жанна, все еще упорно защищавшаяся
мечом, была схвачена за епанчу и сброшена с лошади. Ее унесли пленницей в
лагерь герцога Бургундского, и за ней, с диким ревом, последовали
торжествующие победители.
Ужасная весть сразу же распространилась по всей округе, она
передавалась из уст в уста и всюду, куда она доходила, поражала людей, как
паралич; люди перешептывались, повторяя, как во сне, одни и те же слова:
"Орлеанская Дева схвачена!.. Жанна д'Арк в плену!.. Спасительница Франции
погибла для нас!.." И они, бедняги, повторяли это без конца, словно не могли
постичь, как это могло случиться, как милосердный господь мог допустить
такое бедствие.
Вы, вероятно, знаете, как выглядит город, когда он от крыш до мостовой
завешен черными траурными полотнищами? Тогда вы представите себе, как
выглядел Тур и некоторые другие города. Но можно ли выразить в словах
глубину печали, охватившей крестьянство по всей Франции? Нет, никто этого не
сможет сделать, и сами они, бедные бессловесные существа, не могли бы ни
высказать, ни выплакать свою скорбь; но она- эта глубокая скорбь - заполняла
все уголки их души. Да что говорить: душа всей нации облеклась в траур!
Итак, 24 мая. Опускается занавес над самой невиданной, самой
патетической и самой удивительной военной драмой, когда-либо разыгранной на
мировой сцене. Жанна д'Арк уже никогда больше не отправится в поход.