Глава VIII
 
 Когда  Жанна  открыла  королю  тайну  его  душевных терзаний,  все  его
сомнения рассеялись. Он поверил, что она действительно послана богом, и,
если бы придворные оставили его в покое, он сразу разрешил бы ей исполнить
ее миссию. Но его не оставляли в покое. Де ла Тремуйль и эта хитрая Реймская
лисица, этот святоша, прекрасно понимали, с кем имеют дело. Они сказали
королю то, что сочли нужным:
- Вы утверждаете, ваше величество, что "голоса" ее устами поведали вам
тайну, которую знали только вы да бог. Но откуда вам известно, что сии
"голоса" не от сатаны и что она не выражает его волю? Разве сатана,
постигнув тайны людей, не использует свои знания для искушения душ
человеческих? Сие весьма опасно, и ваше величество поступило бы разумно, не
предпринимая никаких действий без тщательного расследования.
Этого было достаточно. Трусливая душа короля содрогнулась от ужаса, и
он тотчас же втайне назначил комиссию из епископов для ежедневных посещений
и опроса Жанны, пока не выяснится, откуда исходит ее сверхъестественная сила
- с небес или из ада.
Родственник короля герцог Алансонский, три года находившийся в плену у
англичан, недавно освободился, дав обещание представить значительный выкуп;
и когда громкое имя и слава Девы коснулись его ушей - ведь о ней теперь
говорили всюду, - он приехал в Шинон, чтобы собственными глазами взглянуть
на это чудо. Король послал за Жанной и представил ее герцогу. Она
приветствовала герцога со своей обычной простотой:
- Добро пожаловать. Чем больше благородной французской крови
присоединится к нашему делу, тем лучше для дела и для нас.
Герцог и Жанна обменялись мнениями, и их свидание завершилось тем, чего
и следовало ожидать, - герцог стал ее другом и сторонником.
На следующий день Жанна присутствовала на королевской мессе, по
окончании которой обедала вместе с королем и герцогом. Король научился
ценить ее общество, и это вполне понятно: подобно многим королям, он не
находил ничего привлекательного в обществе своих подданных, слушая их
осторожные, бесцветные речи, обильно разбавленные лестью и славословием. Их
болтовня, как правило, раздражала и утомляла короля. Но беседы с Жанной были
особенными, полными свежести, новизны, искренности, благородства, прямоты,
лишенными заискивания, робкой настороженности и скованности. Она всегда
говорила то, что думала, говорила просто и откровенно. Можно смело
утверждать, что для короля беседы с Жанной были словно ключевая вода для
запекшихся уст путника, привыкшего, блуждая в бескрайних равнинах, утолять
жажду водой из пересыхающих луж.
После обеда на лугу перед Шинонским замком Жанна в присутствии короля
так очаровала герцога искусством верховой езды, ловкостью и умением
обращаться с копьем, что король в знак своего благоволения подарил ей
великолепного вороного коня.
Каждый день епископы являлись к Жанне, подробно расспрашивая о
"голосах" и о ее миссии, а затем возвращались и докладывали обо всем королю.
Но это назойливое любопытство авторитетной комиссии не приносило пользы.
Жанна высказывалась сдержанно, храня в себе свои заветные мысли. Не
достигали цели ни угрозы, ни хитрости: она не боялась их и искусно обходила
ловушки, оставаясь при этом чистой и простодушной, как ребенок. Жанна знала,
что епископы подосланы королем, что их вопросы - это вопросы самого короля,
и что, согласно законам и обычаям, на них нельзя не отвечать; и все же
однажды за королевским столом она с подкупающей наивностью заявила, что
отвечает лишь на те вопросы, которые считает уместными.
Наконец, епископы пришли к заключению, что они не в состоянии
определить, кем послана Жанна - богом или сатаной. Как видите, они поступили
осторожно. При дворе существовали две могущественные партии; и если бы они
вынесли определенное решение, то навлекли бы на себя гнев одной из них.
Поэтому они сочли наиболее благоразумным избежать ответственности, что им и
удалось легко сделать. Они заявили, что дело Жанны не входит в их
компетенцию, и посоветовали передать его в руки ученых и знаменитых
богословов университета в Пуатье. После этого епископы удалились, дав
краткое показание, внушенное им разумным поведением Жанны; они сказали, что
она "кроткая и простая пастушка, чистосердечная, но не словоохотливая".
С их точки зрения, это было правдой. Но если бы они могли оглянуться
назад и увидеть ее вместе с нами на мирных лугах в Домреми, они бы
убедились, что Жанна не была лишена дара речи и умела говорить прекрасно,
когда ее слова никому не причиняли вреда.
Итак, мы отправились в Пуатье еще на три недели томительных проволочек,
в течение которых бедную девушку допрашивали и изматывали перед
многочисленным судилищем - кого? Быть может, военных экспертов, поскольку
она прибыла просить о предоставлении ей войска и о разрешении повести его в
бой против врагов Франции? О нет! То было грозное судилище из священников и
монахов, хитроумных ученых казуистов, именитых профессоров богословия!
Вместо того чтобы созвать военных экспертов для выяснения, может ли юная
воительница одерживать победы, была учреждена коллегия из мракобесов,
схоластов и фразеров, чтобы выяснить, достаточно ли она, как воин, сильна в
благочестии и не заражена ли ересью. Это похоже на то, как если бы в доме
завелись крысы и все пожирали, а хозяева, вместо того чтобы
освидетельствовать когти и зубы кошки, лишь занялись бы выяснением,
благочестива ли данная кошка. И если бы данная кошка оказалась
благочестивой, святой и высоконравственной - тогда все в порядке; что
касается других ее качеств, они никого не интересовали.
Жанна была так мила, спокойна и полна самообладания перед этим суровым
трибуналом со всеми его формальностями, торжественностью и пышностью
церемониалов, что создавалось впечатление, будто она явилась сюда как
зритель, а не как подсудимая. Она сидела одиноко на своей скамье, нисколько
не волнуясь, и своей возвышенной простотой приводила в замешательство мужей
науки. Эта простота была той каменной стеной, о которую разбивались, не
причиняя вреда, коварство, хитрость и доводы ученых. Они не могли разбить
эту маленькую крепость - безмятежное, доброе сердце Жанны, ее чистую душу,
стоявшие на страже ее великого призвания.
На все вопросы она отвечала откровенно; Жанна рассказала подробно о
своих видениях, беседах с ангелами и о том, что они ей говорили. Ее речь
была так непосредственна, так искренна, так серьезна и правдоподобна, что
даже мрачный трибунал, задумавшись, сидел молча и, как очарованный, внимал
ей. Если вы не верите моему свидетельству, обратитесь к истории, и вы
найдете там показания одного свидетеля, данные под присягой на Процессе по
реабилитации Жанны. Он показал, что она рассказывала о себе "с благородной
простотой и достоинством", а в отношении эффекта, который вызывали ее
рассказы, его показания полностью подтверждают то, о чем я пишу. А было ей в
то время всего семнадцать лет, и она сидела одинокая на скамье перед
судьями. Однако она не пугалась, а смотрела прямо в лицо этому сборищу
знатоков права и богословия. В своих доказательствах она не прибегала ни к
искусству, ни к учености, которыми не обладала, а действовала лишь
очарованием, данным ей природой: своей юностью, своей искренностью, своим
нежным, мелодичным голосом и красноречием, исходившим прямо из сердца.
Именно этим она и очаровала их. А разве вас это не трогает? Если бы я мог, я
бы описал вам все так, как видел, и я представляю себе, что бы вы тогда
почувствовали.
Как я уже вам сказал, она не умела читать. Однажды они до того утомили
ее доводами, рассуждениями, возражениями и многословными, пустыми цитатами,
почерпнутыми из трудов тех или иных знаменитых богословов, что она, наконец,
не выдержала и, резко повернувшись к ним, сказала:
- Я не могу отличить букву А от буквы Б, но я знаю одно: я послана
отцом небесным освободить Орлеан от английского владычества и возложить в
Реймсе корону на голову короля, а все то, о чем вы тут толкуете, не имеет
значения!
Безусловно, эти дни были днями тяжелого испытания для нее и для всех,
кто имел отношение к этому делу; но ее участь была самой незавидной: ей не
давали ни отдыха, ни покоя; Жанна должна была быть всегда настороже и
переносить изнурительные перекрестные допросы; когда один инквизитор
сменялся другим, он мог отдыхать, она же оставалась на месте. Однако Жанна
преодолевала усталость и редко теряла самообладание. Она выдерживала трудные
испытания бодро, терпеливо, скрещивая оружие с выдающимися мастерами ученых
поединков и всегда выходя из боя без единой царапины.
Однажды член трибунала, доминиканец, задал ей вопрос, возбудивший
всеобщее любопытство. Я задрожал от страха, полагая, что теперь бедная Жанна
попадется в ловушку, ибо ответить на такой каверзный вопрос было невозможно.
Хитрый доминиканец начал издалека, небрежно, притворяясь, что его слова не
имеют никакого значения:
- Ты утверждаешь, что бог повелел освободить Францию от английского
владычества?
- Да, господь повелел.
- Ты желаешь получить войско, чтобы освободить Орлеан, не так ли?
- Да, и чем быстрее, тем лучше.
- Господь всемогущ и может свершить все, что пожелает, не так ли?
- Безусловно. Никто не сомневается в этом. Доминиканец быстро поднял
голову и в упор задал ей вопрос, о котором я упоминал:
- В таком случае отвечай мне: если господу угодно спасти Францию и если
он властен свершить все, что пожелает, какая тогда надобность в войске?
По залу прокатилась волна всеобщего изумления; люди наклонились вперед,
насторожились и замерли в ожидании ответа, а доминиканец самодовольно
покачивал головой и оглядывался по сторонам, следя за выражением, лиц. Но
Жанна не растерялась. Она ответила сразу, и в ее голосе никто не смог
уловить ни малейшего признака тревоги:
- Бог помогает тому, кто помогает сам себе, - сказала она. - Сыны
Франции будут сражаться, а господь дарует им победу!
Выражение восторга, словно луч солнца, промелькнуло на всех лицах. Даже
хмурый доминиканец улыбнулся, видя, как мастерски отражен его рассчитанный
удар, и я лично слышал, как почтенный епископ вымолвил слова, вполне
соответствующие данному случаю: "Клянусь богом, дитя сказало правду. Господь
повелел сразить Голиафа и послал ребенка, и ребенок сразил его!"
В другой раз, когда следствие чересчур затянулось и все устали - не так
допрашиваемая, как сами судьи, - брат Сегюэн, профессор богословия
университета в Пуатье, человек желчный и язвительный, начал снова донимать
Жанну ехиднейшими вопросами на ломаном французском наречии (он был родом из
Лиможа). Он спросил:
- Как ты могла понимать ангелов? На каком языке они говорили?
- На французском.
- Неужели? Отрадно слышать, что наш язык в таком почете среди
небожителей! На чистейшем французском языке?
- На чистейшем.
- На чистейшем? Гм... Ну, конечно, кому же знать, как не тебе?
Вероятно, даже на лучшем, чем говоришь ты?
- Не знаю, не сравнивала, - ответила Жанна и, немного подумав,
добавила: - Во всяком случае, произношение у них было лучше, чем у вас!
И я заметил, как в ее глазах, при всей их невинности, вспыхнул задорный
огонек. Все засмеялись. Брат Сегюэн был уязвлен. Он гневно спросил:
- Ты веришь в бога?
Жанна ответила с поразительной невозмутимостью:
- Больше, чем вы.
Сегюэн потерял терпение, задал ей еще несколько каверзных вопросов и
наконец с раздражением воскликнул:
- Знай же, самозванная блюстительница благочестия: милосердный господь
не допустит, чтобы в тебя уверовали без знамения. Яви нам свое знамение!
Покажи его!
Это задело Жанну, она порывисто встала и энергично возразила:
- Я не для того прибыла в Пуатье, чтобы показывать знамения и творить
чудеса. Пошлите меня в Орлеан, и у вас будет достаточно знамений. Дайте мне
войско, большое или малое, и поскорее отпустите меня!
Ее глаза засверкали. О милая героиня! Вы представляете ее себе? По залу
пронесся гул одобрения, и она, покраснев, села на место: не в ее натуре было
обращать на себя внимание.
Этот ее новый ответ и остроумное замечание по поводу французского
произношения брата Сегюэна могли бы вызвать в нем ненависть, но придирчивый
богослов был смелым и добросовестным человеком. Исторические факты говорят:
на Процессе по реабилитации он не скрыл подробностей своей злополучной
беседы с Жанной, а дал правдивое и честное показание.
В последние дни этой трехнедельной сессии облаченные в мантии
профессора и богословы, объединившись, начали общее наступление, стремясь
подавить Жанну возражениями и вескими аргументами, почерпнутыми из
авторитетных творений отцов римской церкви.
Казалось, она будет побеждена, но Жанна не падала духом и сама перешла
в наступление.
- Послушайте! - сказала она. - Писание господне выше тех сочинений,
которые вы здесь упоминаете, и я придерживаюсь его. И я говорю вам: в этой
святой книге есть то, что вы не сможете прочесть при всей вашей учености!
С самого начала следствия она жила в доме любезно пригласившей ее
госпожи де Рабато, жены советника городского парламента {Прим. стр.136} в
Пуатье. В этом доме по вечерам собирались знатные дамы города, чтобы увидеть
Жанну и побеседовать с ней. И не только дамы, но и почтенные законоведы,
советники парламента и седовласые ученые из университета. Эти серьезные
люди, привыкшие взвешивать, анализировать и всесторонне рассматривать каждое
странное явление и во всем сомневаться, по вечерам приходили к Жанне,
подпадая все больше и больше под влияние того таинственного, необъяснимого
очарования, которым она была так богато наделена. Прелесть и сладостное
обаяние этой девушки, которое признавали и чувствовали решительно все, от
простых людей до высшей знати, волнующее и непостижимое, победило наконец
упорство мужей науки. Они сдались, заявив в один голос: "Эта девушка
действительно послана богом".
Весь день Жанна, в соответствии со строгими правилами судебной
процедуры, была в невыгодном положении; судьи поворачивали дело по-своему.
Вечером же роли менялись: она сама превращалась в судью и
председательствовала в трибунале. Ее речь текла свободно, и те же самые
судьи с увлечением внимали ее словам; и все препятствия, с таким трудом
воздвигнутые ими в течение дня, вечером рушились. Наконец, очарованные силой
ее убеждения, судьи единогласно вынесли оправдательный приговор.
Это было захватывающее зрелище! С какой тревогой забились сердца, когда
председатель суда, развернув пергамент, поднялся со своего места! Зал был
переполнен, даже городская знать далеко не вся могла присутствовать в зале.
Сначала были выполнены торжественные церемонии, обязательные и обычные в те
времена; затем, когда зрители успокоились, был зачитан приговор, каждое
слово которого, вонзаясь в глубокую тишину, было отчетливо слышно во всех
концах зала.
"Установлено и настоящим объявляется, что Жанна д'Арк, прозванная
Девой, является истинной христианкой и хорошей католичкой; что ни в ней, ни
в ее словах нет ничего противного вере; что король может и должен принять ее
помощь, ибо отвергнуть ее - значит нанести оскорбление святому духу и
сделать короля не достойным помощи божьей".
Судьи направились к выходу, и зал разразился бурей рукоплесканий.
Радость и восторг охватили всех. Я потерял из виду Жанну, - ее поглотил
людской поток, хлынувший к ней, чтобы поздравить с успехом и благословить
святое дело освобождения Франции, отныне торжественно и безвозвратно
отданное в маленькие женские руки.