Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Роман Жанна Дарк
Глава XIX
 
 Жанну признали виновной в  ереси,  колдовстве и  всех  остальных тяжких
преступлениях, перечисленных в "Двенадцати пунктах", и жизнь ее, наконец-то,
находилась в руках Кошона. Он мог сразу же отправить ее на костер. И, вы
думаете, этим кончилось дело? Думаете, он был доволен? Нисколько! Чего
стоило бы его архиепископство, если бы у народа сложилось мнение, что Жанну
д'Арк, Освободительницу Франции, несправедливо осудила и сожгла на костре
клика пристрастных церковников, угодливо склонивших голову перед английской
плетью? Это бы только возвеличило ее в глазах народа и окружило ореолом
мученицы. Ее дух восстал бы из пепла тысячекратно окрепшим и, как ураган,
смел бы английское владычество в море, а вместе с ним и злодея Кошона. Нет,
победа была еще неполной. Виновность Жанны требовалось подтвердить
вещественными доказательствами, которые убедили бы народ. Где же найти эти
убедительные доказательства? Только один человек во всем мире мог бы их дать
- сама Жанна д'Арк. Она сама должна осудить себя, причем публично, или, по
крайней мере, создать видимость этого.
Но как ее заставить? Неделями тянулась упорная борьба, использованы
были все средства и - никакого успеха. Как же заставить ее теперь? Грозили
пыткой, грозили костром, - что оставалось еще? Болезнь, смертельная
усталость, вид пылающего костра, огонь, огонь - вот что еще оставалось!
И способ был найден. Ведь, в конце концов, она только девушка.
Изнуренная до предела, в отчаянии она могла проявить женскую слабость.
Да, придумано было хитро. Ведь она сама молчаливо признала, что под
страшными пытками на дыбе им, вероятно, удалось бы исторгнуть из нее ложные
показания. Это был намек, который следовало запомнить, и его запомнили.
Тогда же был сделан и другой намек; сразу же, как только прекратится
невыносимая боль, она отречется от своих показаний. И этот намек не забыли.
Как видите, она сама надоумила их, как действовать. Сначала они должны
истощать ее силы, после чего запугать огнем. И когда она будет вне себя от
ужаса, ее можно будет заставить подписать нужный документ.
Но ведь она потребует прочесть этот документ, и они не решатся отказать
ей в этом на глазах у народа, а во время чтения к ней опять может вернуться
мужество, и тогда она откажется подписать его. Ну что ж, пусть даже так;
препятствие можно обойти. Ей могут прочесть какую-нибудь коротенькую
записку, не имеющую значения, а потом вместо нее незаметно подсунуть на
подпись заранее заготовленную покаянную исповедь.
Но была еще одна помеха. Если бы им удалось заставить ее отречься от
своих убеждений хотя бы для виду, это спасало бы ее от смертной казни. Они
могли бы держать ее в церковной тюрьме, но не могли бы уничтожить физически.
А это никак не устраивало англичан, жаждавших ее смерти. Живая - она вселяла
в них ужас, будь-то в тюрьме или на свободе. Из двух тюрем она уже пыталась
бежать.
Да, положение затруднительное! И все же не безвыходное. Кошон посулит
ей некоторые льготы, она же, в порядке взаимных уступок, должна будет
отказаться от мужской одежды. Конечно, своих обещаний он не выполнит и тем
самым поставит ее перед необходимостью нарушить данное ею слово. За
преступлением последует наказание, а костер к тому времени будет
приготовлен.
Таковы были звенья единого замысла; оставалось привести его в
исполнение в определенной последовательности - и игра будет выиграна. И уже
заранее намечался день, когда обманутую девушку, невинную, благороднейшую
девушку поведут на казнь.
А время благоприятствовало. Жестокое, неумолимое время! Дух Жанны еще
не был надломлен, он по-прежнему был бодр и могуч; но ее физические силы за
последние десять дней сильно ослабели, а ведь и сильный дух нуждается в
живительной поддержке здорового тела.
Теперь всему миру известно, что план Кошона был именно таков, каким я
изложил его вам, но тогда мир этого не знал. Есть достаточные указания на
то, что Варвик и прочие представители английских властей, за исключением
самого высокого - кардинала Винчестерского, не были посвящены в этот
заговор, а также на то, что с французской стороны знали о плане лишь
Луазелер и Бопер. Иногда я даже сам сомневаюсь, что Луазелер и Бопер знали
решительно все. Впрочем, кому же об этом знать, как не этим двум.
Существует обычай оставлять приговоренного к казни в последнюю ночь его
жизни в покое, но если верить слухам того времени, то и в этой милости было
отказано бедной Жанне. Луазелера тайком провели к ней, и там, под видом
священника, друга, тайного сторонника французов и ненавистника англичан, он
провел несколько часов, убеждая ее совершить "благочестивый и угодный богу
поступок", а именно: подчиниться церкви, как и подобает доброй христианке;
тогда она вырвется из когтей лютых англичан и ее немедленно переведут в
церковную тюрьму, где к ней будут относиться с должным вниманием и приставят
надзирательницами женщин. Он знал, чем ее можно тронуть. Он знал, как
отвратительна ей была близость невежественных грубиянов из английской
охраны; он знал, что ее "голоса" смутно обещали ей что-то и это "что-то" она
истолковывала как освобождение, избавление, бегство, как возможность еще раз
броситься на защиту Франции и победоносно завершить великое дело, доверенное
ей небом. Было у них и другое соображение: если еще больше изнурить ее тело,
лишив его отдыха и сна, то под утро ее усталый дремлющий ум при виде костра
не сможет сопротивляться уговорам и запугиваниям, и она не заметит
расставленных ловушек, которые сразу бы обнаружила, находясь в нормальном
состоянии.
Незачем говорить, что я глаз не сомкнул в эту ночь. И Ноэль тоже. Мы
отправились к главным городским воротам до наступления темноты с горячей
надеждой, основанной на смутном предсказании "голосов" Жанны, якобы
пообещавших, что ее освободят силой в последний час. Великая новость
разнеслась как на крыльях; все только и говорили о том, что приговор Жанне
д'Арк, наконец, вынесен, что он будет приведен в исполнение и что утром ее
заживо сожгут на костре. Отовсюду к огромным воротам стекались толпы народа;
многих, у кого был сомнительный пропуск или кто не имел его вовсе, солдаты в
город не впускали. Мы пристально вглядывались в каждого встречного, но не
нашли никого из наших товарищей и соратников, ни одного переодетого воина,
словом, ни одного знакомого лица. И когда, наконец, ворота заперли, мы
повернули обратно и побрели молча, печальные, грустные, не смея взглянуть
друг другу в глаза.
На улицах было полно народу. Мы с трудом пробирались сквозь
возбужденные толпы. Около полуночи, бесцельно блуждая, мы очутились недалеко
от красивой церкви святого Уэна, где вовсю кипела работа. Площадь напоминала
потревоженный муравейник: бесчисленное множество людей и сотни пылающих
факелов. Через площадь по широкому проходу, охраняемому стражей, поденщики
таскали доски и брусья в ворота кладбища. Мы спросили, что там строят;
кто-то ответил:
- Помост и костер. Разве вы не знаете, что завтра утром здесь сожгут
живьем французскую ведьму?
Мы ушли. Мы больше не могли здесь оставаться.
На рассвете мы снова были у городских ворот; на этот раз с новой
надеждой, которую бессонная ночь, физическая усталость и лихорадочная работа
мысли довели до полной уверенности. Мы услышали сообщение, что аббат городка
Жюмьеж вместе со всеми своими монахами прибудет в Руан, чтобы присутствовать
при казни. Наше воображение, подогретое пылким желанием, уже превращало этих
девятьсот монахов в старых соратников Жанны, а их аббата - в Ла Гира, Дюнуа
или герцога Алансонского; и мы смотрели, как тянется вереница монахов, как
никто их не останавливает, как толпа почтительно расступается перед ними, и
сердца наши учащенно бились, комок подступал к горлу, а глаза наполнялись
слезами радости и гордости; и мы старались заглянуть в их лица, прикрытые
капюшонами, и если бы кто-нибудь из них оказался нашим боевым товарищем, мы
бы дали им понять, что мы также сторонники Жанны и полны решимости сражаться
за правое дело. Какими же, однако, глупцами мы были. Но мы были молоды, как
вам известно, а молодость на все надеется и всему верит.