Глава IV
 
  Говоря обо всем этом,  я вспоминаю множество случаев и происшествий,  о
которых тоже мог бы рассказать, но сейчас лучше умолчу. Мне гораздо приятнее
рассказать нам о нашей мирной жизни в родном селе в то доброе старое время,
особенно зимой. Летом мы, дети, с утра до вечера пасли стада на холмах, и
нам мало оставалось времени для игр и проказ. Зато зимой наступало самое
веселое, самое шумное время. Мы часто собирались в старом просторном доме
Жака д'Арк, с земляным полом, перед пылающим очагом, и тут мы играли в
разные игры, пели песни, загадывали о будущем и до полуночи слушали сказки,
случаи из жизни и незатейливые выдумки стариков.
Однажды, зимним вечером - это было как раз в ту зиму, которую потом
долго называли лютой, - мы собрались как обычно. В тот вечер погода была
особенно ненастной: на дворе бушевала вьюга и уныло завывал ветер. Но мне
было приятно слушать завывание ветра, сидя в уютной, теплой горнице. Нам
всем было приятно. Перед нами пылал огонь, и в него с веселым шипеньем
падали через трубу комочки снега и капли воды. В горнице царило радостное
возбуждение; мы пели, болтали и смеялись до десяти часов, потом нам подали
ужин: горячую овсяную кашу, бобы и лепешки с маслом. Мы набросились на еду с
волчьим аппетитом.
Маленькая Жанна сидела на ящике в сторонке, перед нею миска и хлеб на
другом ящике, а вокруг нее в ожидании пищи вертелись ее любимцы. У нее было
их много: сюда приходили бродячие кошки; разные бездомные и никому не нужные
животные, будто прослышав о ее доброте, спешили к ней; ее не боялись птицы и
всякие пугливые лесные жильцы - они чувствовали в ней своего друга и шли к
ней. Ее удивительные знакомства заканчивались приглашением в дом,
напоминавший собой зверинец. Жанна относилась к ним с большой нежностью, у
нее всякое животное заслуживало любви и было дорого ей независимо от породы
и внешности. Она не признавала ни клеток, ни ошейников, ни привязей, и звери
могли свободно приходить и уходить, когда им вздумается. Это им очень
нравилось, и они приходили. Но они не хотели уходить и своим присутствием
нарушали спокойствие в доме, и Жак д'Арк часто проклинал их. Зато жена его
говорила, что сострадание дано ребенку от бога, а бог знает, что делает, и
поэтому не следует чинить препятствий, так как неблагоразумно вмешиваться в
дела господни, не имея соизволения всевышнего. Животных не трогали. И теперь
они окружили Жанну. Тут были и кролики, и птицы, и белки, и кошки, и разная
мелкая тварь; они с интересом следили, как ужинала Жанна, и с усердием
подбирали то, что им перепадало. На плече у Жанны на задних лапках сидела
маленькая белочка, вертела в передних лапках кусочек черствой каштановой
лепешки, нащупывая в нем зубами менее твердые места, и от удовольствия, в
знак благодарности, кокетливо играла пушистым хвостом; она вгрызалась в
корку двумя рядами белых резцов, которые и даны ей для этого, а совсем не
для украшения, ибо красоты в них мало, в чем каждый, кто видел белку, может
легко убедиться.
Все шло отлично, дружно и весело, как вдруг чей-то неожиданный стук в
дверь привел всех в замешательство. Это был один из тех странников и нищих,
которых постоянные войны лишили крова, заставив блуждать во большим дорогам
страны. Он вошел, запорошенный снегом, потоптался у порога, отряхнулся,
закрыл дверь, снял с головы свою изодранную шапку, раза два хлоп-пул ею по
колену, смахивая снег, и обвел глазами всех присутствовавших с довольным
выражением на исхудалом лице. Он бросил голодный взгляд на нашу снедь, затем
смиренно и заискивающе поздоровался с нами и сказал, что не знает большего
счастья, как сидеть у очага в такую ненастную погоду, иметь над головой
кров, наслаждаться вкусной пищей и беседовать с хорошими друзьями, - да, это
истинная благодать! И да поможет бог бездомным бродягам, вынужденным
скитаться по дорогам в такое ненастье!
Никто не сказал ни слова. Несчастный нищий смущенно стоял,
присматриваясь к собравшимся и не находя ни в ком привета; выражение его
лица мало-помалу менялось, улыбка исчезла. Наконец, он опустил глаза, щеки
его стали вздрагивать, и он поднес руку к лицу, чтобы скрыть навернувшиеся
слезы.
- Садись, дочь! - сказал громовым голосом старик Жак д'Арк, обращаясь к
Жанне. Незнакомец вздрогнул и отнял руку от глаз. Перед ним стояла Жанна с
протянутой миской каши. Человек сказал:
- Будь ты благословенна вовеки, милая крошка! - Слезы хлынули у него из
глаз и потекли по щекам, но он не решался взять миску.
- Ты слышишь? Сядь на свое место, говорят тебе!
Не было, кажется, на свете ребенка, которого так легко можно было бы
убедить, как Жанну, но не таким способом. Отец никогда не умел с ней ладить.
Жанна сказала:
- Отец, я же вижу, он голоден.
- Пусть работает, чтобы прокормить себя! Такие, как он, могут разорить
нас и выгнать из нашего собственного дома. Я говорю, что не потерплю этого,
и сдержу свое слово! У него даже на лице написано, что он - негодяй и плут.
Садись, тебе говорят!
- Я не знаю, негодяй он или нет, но он голоден и пусть возьмет мою кашу
- мне есть не хочется.
- Ты что, не слушаешься? Вот я тебе... Негодяи не имеют право объедать
честных людей, и ничего они не получат в этом доме... Жанна!
Она поставила свою миску обратно на ящик, подошла к разгневанному отцу
и сказала:
- Отец, если ты не позволишь мне, то, конечно, будет по-твоему. Но мне
хотелось бы, чтобы ты хорошенько подумал. Тогда ты увидел бы сам, что
несправедливо наказывать одну часть этого человека за то, в чем виновата
другая часть его. Ведь у этого несчастного согрешила голова, а не желудок,
но голод чувствует не голова, а желудок, никому не делающий вреда, ни в чем
неповинный и неспособный совершить даже малейшее зло. Так позволь же...
- Что за выдумки! Большей глупости я никогда не слыхал.
Но в разговор вмешался Обре, наш мэр. У него всегда были в запасе
веские доводы, - это признавали все. Поднявшись из-за стола и, подобно
оратору, обводя присутствующих величественным взглядом, он начал свою умную,
убедительную речь:
- Я не соглашусь здесь с тобой, Жак, и докажу честной компании, - при
этом он посмотрел на нас и поощрительно кивнул головой, - что в словах
девочки есть доля здравого смысла. Ведь и тебе должно быть понятно, и это
вне всякого сомнения, что у человека голова управляет и руководит всем
телом. Правильно? Разве кто-либо не согласен с этим? - Он опять посмотрел на
всех, но никто не пытался ему возражать. - А если так, то ни одна из
остальных частей тела не отвечает за приказания, которые дает голова.
Следовательно, только голова ответственна за преступления, совершенные
руками, ногами или желудком человека. Вы понимаете мою мысль? Разве я не
прав?
Все согласились с восторгом, а некоторые заметили, что мэр сегодня в
ударе и говорит великолепно. Это замечание весьма понравилось мэру, глаза
его засверкали от удовольствия, и он продолжал с прежним блеском и
убедительностью:
- Теперь посмотрим, что означает термин - ответственность и в какой
степени он применим к данному случаю. Ответственность делает человека
виновным лишь в тех вещах, за которые он должен отвечать. - Здесь мэр сделал
широкий жест ложкой, как будто для того, чтобы наглядно очертить границы
этой ответственности, и многие воскликнули одобрительно: "Он прав! Он внес
ясность в эту путаницу. Молодец!" После небольшой паузы, чтобы еще больше
заинтересовать присутствующих, мэр продолжал:
- Прекрасно! Предположим, кочерга падает человеку на ногу, причиняя
жестокую боль. Неужели вы будете утверждать, что кочерга заслуживает
наказания? На этот вопрос может быть только отрицательный ответ, и по вашим
лицам я угадываю, что другой ответ вы бы посчитали нелепостью. А почему? Да
потому, что кочерга лишена мыслительной способности, то есть у нее нет
способности самоконтроля. Следовательно, она не несет ответственности за то,
что с нею происходит, а раз нет ответственности, то не может быть и речи о
наказании. Не так ли? - В ответ раздался взрыв горячих аплодисментов. - Вот
мы и подошли к вопросу о человеческом желудке. Заметьте, как схоже, как
одинаково его положение с положением кочерги. Прошу вас внимательно
выслушать меня и сделать соответствующие выводы. Может ли человеческий
желудок замышлять убийство? Нет. Может ли он замышлять кражу? Нет. Может ли
он замышлять поджог? Нет. Теперь ответьте мне на вопрос: а кочерга способна
на это? - Раздались восторженные возгласы: "Нет!", "Случаи совершенно
одинаковы!", "Он рассуждает правильно!" - Итак, друзья и соседи, если
желудок не способен замышлять преступление, то он не может и принимать в нем
участия. По-моему, это должно быть для всех ясно. Но можно еще более
уточнить вопрос. Послушайте: может ли желудок участвовать в преступлении по
собственному желанию? Отвечаю: нет, так как в нем отсутствует воля, рассудок
- точно так же, как в случае с кочергой. Надеюсь, вы убедились теперь, что
желудок совершенно неповинен в преступлениях, совершаемых его владельцем. -
Снова грянули рукоплескания. - К какому же выводу, наконец, мы пришли? Для
нас стало совершенно ясно следующее: виновных желудков на свете нет и быть
не может, в самом закоренелом негодяе может находиться самый невинный
желудок и, несмотря на поступки этого негодяя, желудок остается в наших
глазах священным и непорочным. А так как господь дал нам ум для добрых и
милосердных мыслей, то этим самым он наделил нас привилегией и обязанностью
не только питать голодный желудок, находящийся внутри какого-нибудь негодяя,
но и делать это с радостью, с благодарностью, признавая его чистоту и
непорочность, сохраняемые им даже в мире соблазнов и в среде, противной его
натуре. На этом я кончил.
Вы не можете себе представить, какой эффект произвела его речь! Все
повскакивали, захлопали в ладоши, закричали, поздравляя мэра и превознося
его до небес. А потом, один за одним, продолжая хлопать и кричать, все
бросились вперед с блестящими от слез глазами, пожимали ему руки и
наговорили ему столько похвал, что он был весь подавлен гордостью и счастьем
и не мог вымолвить ни слова от умиления. Зрелищем этим нельзя было не
восторгаться. Все говорили, что такой речи он никогда не произносил в жизни
и вряд ли произнесет такую когда-нибудь еще. Да, красноречие - большая сила,
ничего не скажешь. Даже старик Жак д'Арк впервые в жизни сдался и крикнул:
- Ну ладно, Жанна, отдай ему свою кашу!
Девочка была смущена и не знала, что сказать. Да и говорить-то было
нечего - ведь она уже успела отдать бродяге кашу, которую он почти всю съел.
А когда ее спросили, почему она не подождала решения старших, она ответила,
что желудок у человека испытывал острый голод и что неразумно было ждать,
тем более, что решение старших могло оказаться и не в его пользу. Вот почему
она сочла необходимым поступить именно так. Для ребенка ее лет это было
мудро, не так ли?
А пришелец совсем не оказался негодяем. Напротив, он был славным малым,
но ему просто не повезло в жизни, - что было немудрено по тем временам во
Франции. Теперь, когда было доказано, что желудок его не виновен, ему
разрешили расположиться как дома, а раз желудок насытился и ни в чем больше
не нуждался, человек дал волю своему языку и рассказал нам много
интересного. Странник долгие годы провел в войнах; его рассказы пробудили у
всех присутствующих патриотизм и заставили усиленно биться сердца. Затем, во
мгновение ока, он повел нас триумфальным маршем сквозь былые славные подвиги
Франции, и в нашем воображении восстали из тумана двенадцать паладинов
{Прим. стр.46} седой старины, идущих на смертный бой. Мы слышали топот
неисчислимых войск, спешивших преградить им путь; мы видели прилив, отлив и
исчезновение этого людского потока перед маленькой кучкой героев; перед нами
мелькали все подробности самого поразительного, самого катастрофического и
вместе с тем самого дорогого, самого славного дня из легендарной истории
Франции; мы видели, как на обширном поле, усеянном убитыми и ранеными,
неустрашимые паладины отважно сражались и один за другим падали в неравном
бою; как остался только один, которому не было равного - рыцарь без страха и
упрека, герой, давший свое имя песне песней, той песне, которую ни один
француз не может слышать без чувства умиления и гордости за свою страну.
Наконец, перед нами воскресла последняя, самая величественная и самая
трогательная сцена - смерть героя. Тишина, воцарившаяся в комнате в то
время, когда мы, затаив дыхание, слушали рассказы незнакомца, напоминала нам
ту тишину, которая царила над полем битвы, когда отлетала душа последнего
героя.
И вдруг, среди этой торжественной тишины, незнакомец погладил Жанну по
голове и сказал:
- Да хранит тебя господь, милая девочка! Сегодня ты спасла меня от
голодной смерти. Вот тебе за это награда - слушай! - И в эту напряженную
минуту общего возбуждения раздался благородный, берущий за душу голос
незнакомца - он запел дивную "Песнь о Роланде".
Подумайте, каково было ее слышать французам, и без того уже
возбужденным и разгоряченным! Что перед ней словесное красноречие! Каким
прекрасным, каким величественным, каким вдохновенным стоял странник перед
нами, очаровывая нас могучим голосом, словно преобразившийся в своих жалких
лохмотьях!
Все встали и, затаив дыхание, с раскрасневшимися лицами и сверкающими
глазами слушали его пение; все покачивались в такт песне, у всех по щекам
текли слезы, грудь каждого содрогалась от глубоких вздохов, в тишине
раздавались тихие стоны и одобрительные восклицания. Когда певец дошел до
последнего стиха, в котором говорится о том, как умирающий Роланд лежал один
среди груды трупов, обводя взглядом поле брани, и как он, сняв перчатку,
простер ее к небу слабеющей рукою и бледными губами шептал свою страстную
проникновенную молитву, - люди не выдержали и разразились рыданиями. Когда
же замер последний звук песни, все как один, воодушевленные любовью к певцу,
- любовью к Франции и гордостью за ее великие дела и древнюю славу, -
бросились к нему и стали сжимать его в объятиях. Жанна первая прижалась к
его груди и в благоговейном восторге осыпала его горячими поцелуями.
На дворе продолжала бушевать вьюга, но - что за беда! Незнакомец нашел
себе надежное убежище и мог оставаться в нем столько, сколько хотел.