Глава VIII
 
Внезапно меня  окликнули.  Это  был  голос  Жанны.  От  неожиданности я
вздрогнул: откуда она могла знать, что я нахожусь рядом? Я перекрестился и
прошептал "свят-свят", дабы развеять чары. Я знал, что никакие чары не
устоят против моей молитвы. Меня окликнули вновь, и я вышел из укрытия.
Передо мной действительно была Жанна, но уже не такая, какой являлась мне в
чудном видении. Она больше не плакала и имела такой же вид, как и полтора
года назад, когда ее сердце ничем не было удручено, а душа была по-детски
беззаботна. К ней вернулись прежняя энергия и задор, а в глазах у нее
светилась какая-то восторженность. Казалось, она все время была в забытьи и
только теперь проснулась. В самом деле, можно было подумать, что, побывав в
мире ином, она опять вернулась в наш мир. Я так обрадовался, что готов был
кричать, звать сюда всех, чтобы приветствовать Жанну. В радостном порыве я
подбежал к ней и заговорил:
- О Жанна, если бы ты знала, что я хочу тебе сказать! Ты даже не
представляешь. Я только что видел чудный сон и во сне - тебя: ты стояла
именно здесь, где стоишь сейчас...
Она подняла руку и ответила:
- Это был не сон.
Ее ответ меня так поразил, что мне опять стало жутко.
- Не сон? - проговорил я. - Откуда ты знаешь, Жанна?
- А теперь тебе что-нибудь снится?
- Думаю, что нет. Уверен, что нет.
- Конечно, нет. Я это вижу. Это. не было сном и тогда, когда ты делал
зарубку на дереве.
Я почувствовал, как у меня по спине пробежали мурашки. Теперь я
нисколько не сомневался, что это был не сон, а нечто страшное,
сверхъестественное. Затем я вспомнил, что мои грешные стопы попирают
священную землю в том месте, где явилось небесное видение. Я быстро отошел,
объятый страхом. Жанна последовала за мной.
- Не бойся, - сказала она, - бояться нечего. Пойдем со мною. Мы сядем у
родника, и я открою тебе свою тайну.
Но я задержал ее и спросил:
- Сперва объясни мне. Не могла же ты видеть меня в лесу. Как же ты
узнала, что я сделал на дереве зарубку?
- Подожди немного, дойдет и до этого. Узнаешь все.
- И еще хочу спросить: что означает это страшное видение?
- Я все скажу, только ты не бойся - никакая опасность тебе не грозит.
Это было видение архангела Михаила, предводителя небесного воинства.
Я осенил себя крестным знамением, трепеща от ужаса при мысли, что
осквернил своими стопами священную землю.
- А ты не боялась, Жанна? Ты видела его лик, его фигуру?
- Да, но я не боялась, потому что это для меня не впервые. Я боялась
только вначале.
- Когда это было, Жанна?
- Около трех лет тому назад.
- Так давно? И сколько раз он являлся тебе?
- Много раз.
- Вот почему ты так изменилась, стала задумчивой и не похожей на себя.
Теперь я все понимаю. Почему же ты не сказала нам об этом?
- Мне было запрещено. А теперь я получила дозволение и скоро всем
расскажу. Но пока я открылась тебе одному, и несколько дней пусть все
остается тайной.
- А кроме меня никто не видел этот лучезарный призрак?
- Никто. Он являлся мне и раньше в присутствии тебя и других, но никому
из вас не было дано видеть его. Сегодня все было иначе, и мне объяснено
почему. Но теперь видение больше не появится.
- В таком случае оно было знамением и для меня - знамением, имеющим
особое значение?
- Да, но я не смею говорить об этом.
- Странно, что такой ослепительный свет мог сосредоточиться в поле
человеческого зрения, а источник света все же оставался невидимым.
- Призрак не был безмолвным. Мне являются многие святые, сопровождаемые
ангелами, и разговаривают со мною. Я одна слышу их голоса, а другие не
слышат. Мне очень дороги эти мои "голоса", как я их называю.
- О чем же они тебе говорят, Жанна?
- О многом, больше всего о Франции.
- Что именно о Франции?
- Они говорили о ее бедствиях, несчастьях и унижениях. Что же другое
они могли предсказать?
- Они предсказывали это заранее?
- Да. Поэтому я всегда знала, что должно произойти. Моя печаль и
задумчивость объясняются этим. Иначе и быть не могло. Но мои голоса никогда
не оставляли меня без надежды и утешения. Более того, они предсказывали, что
Франция будет спасена, станет снова великим и свободным государством. Но как
и кто это свершит, мне не дано было знать. - При этих словах в ее глазах
вспыхнуло какое-то яркое таинственное сияние, которое я не раз наблюдал
впоследствии, когда ратные трубы призывали к атакам. Я называл это сияние
"боевым огнем". Грудь ее вздымалась, яркая краска заливала лицо. - Но
сегодня я все узнала, - продолжала она. - Господь избрал смиреннейшее из
своих созданий для свершения великого подвига. Таково веление всевышнего, и
под его охраной, опираясь на его могущество, я поведу войска в бой, освобожу
Францию и возложу корону на голову его слуги - дофина, который станет
королем {Прим. стр.73}.
Изумленный, я мог только спросить:
- Ты, Жанна? Ты, дитя, поведешь войска?
- Да. Сначала и я была подавлена этой мыслью. Действительно, я еще
ребенок, несведущий в" военном деле, неприспособленный к суровой лагерной
жизни и ратному труду. Но минуты слабости и неверия в себя миновали и
никогда не вернутся вновь. Я призвана, и с помощью божьей я не отступлю,
пока не разрублю английский кулак, сжимающий горло Франции. Мои голоса
никогда не обманывали меня; не солгали они и сегодня. Они сказали, чтобы я
пошла к Роберу де Бодрикуру, коменданту Вокулера, - он даст мне солдат для
охраны и пошлет к королю. Через год англичанам будет нанесен удар, который
явится началом конца, а конец не замедлит последовать.
- Где же он будет нанесен?
- Мои голоса не сказали мне; не сказали они и того, что произойдет в
этом году, прежде чем будет нанесен удар. Я знаю только одно-мне
предназначено нанести его. Потом последуют другие удары, молниеносные и
сокрушительные, и в десять недель будет уничтожено все, что стоило Англии
долгих лет упорного труда, и, наконец, будет возложена корона на голову
дофина, - такова воля божья. Мои голоса сообщили мне это, - могу ли я
сомневаться? Нет! Будет так, как они сказали, ибо они всегда говорили мне
только правду.
Это были невероятные слова, недоступные моему разуму, но сердце чуяло,
что это именно так. Мой разум сомневался, а сердце соглашалось - верило и
придерживалось этой веры с того самого дня.
- Жанна, - проговорил я, - я верю всему, что ты сказала, и буду рад
пойти с тобой на войну. За тобой я готов хоть сейчас броситься в битву.
Лицо ее выразило удивление, и она сказала;
- Это правда, ты будешь со мной, когда я отправлюсь на войну. Но откуда
ты узнал о моем решении?
- Не только я, - Жан и Пьер пойдут также с тобой. Дома останется один
Жак.
- Это правда. Однако мое решение созрело только сегодня, после
откровения. Прежде я не знала, что должна идти и что вообще когда-нибудь
пойду. Как же ты узнал об этом?
Я сказал ей, что она сама об этом говорила. Но она ничего не помнила.
Тогда я догадался, что Жанна в то время была словно во сне, в состоянии
необыкновенного экстаза. Она попросила меня сохранить пока в тайне все эти
откровения. Я обещал и сдержал свое слово.
Каждый, кто встречался с Жанной в этот день, не мог не заметить
происшедшей в ней перемены. Она двигалась и говорила с энергией и
решимостью, глаза блестели каким-то странным, не известным прежде блеском, и
было что-то особенное, непривычное в ее манере держаться. Этот новый блеск
ее глаз и новое в ее поведении исходили от сознания важности задачи,
возложенной на нее богом; они красноречивее всяких слов говорили о
грандиозности предстоящего дела, которое Жанна готовилась совершить с
присущей ей скромностью. Это спокойное проявление уверенности не покидало ее
все время, пока она не выполнила свою великую миссию.
Как и все другие жители деревни, Жанна всегда относилась ко мне
почтительно, учитывая мое дворянское происхождение; но теперь, по
молчаливому согласию, мы поменялись ролями; она отдавала приказания, а я
принимал их как должное и выполнял беспрекословно. Вечером она сказала мне:
- Завтра на рассвете я ухожу. Кроме тебя, никто об этом не будет знать.
Я отправляюсь на переговоры с комендантом Вокулера, как мне приказано. Он
отнесется ко мне с презрением, встретит грубо и, быть может, на этот раз
откажет в моей просьбе. Сперва я пойду в Бюре, чтобы уговорить моего дядю
Лаксара сопровождать меня - так будет лучше. Ты можешь понадобиться мне в
Вокулере: если комендант не примет меня, я отправлю ему письмо, а поэтому
должна иметь при себе кого-нибудь, кто бы обладал искусством писать и
сочинять. Приди туда завтра после обеда и оставайся там, пока ты мне не
понадобишься.
Я ответил, что исполню ее приказание, и она отправилась. Вы видите, как
она была умна и какой у нее был здравый рассудок. Она не приказывала мне
идти с нею вместе. Нет, она не хотела подвергать свое доброе имя злословию.
Она знала, что комендант, сам дворянин, даст мне, как дворянину, аудиенцию,
но она, как видите, и этого не хотела. Бедная крестьянская девушка, подающая
прошение через дворянина, - как бы это выглядело?
Она тщательно охраняла свою скромность от злословия и всегда носила
свое доброе имя незапятнанным. Я знал теперь, что мне делать, чтобы угодить
ей: отправиться в Вокулер, держаться в стороне и быть наготове на случай,
если я ей потребуюсь.
Я отправился на следующий день после обеда и остановился в маленькой
гостинице. Через день я посетил замок и засвидетельствовал свое почтение
коменданту, который пригласил меня пообедать с ним завтра. Он был
воплощением идеального воина того времени: высокий, статный, мускулистый,
седовласый, грубоватый, обладающий странной привычкой пересыпать свою речь
разными прибаутками и сальностями, собранными им в военных походах и свято
хранимыми, как знаки отличия. Он привык жить в лагере и считал войну лучшим
даром божьим. Комендант был в стальной кирасе, в сапогах выше колен и
вооружен огромным мечом. Глядя на эту воинственную фигуру и слушая его
избитые шутки, я пришел к выводу, что он лишен поэзии и сочувствия с его
стороны ожидать не следует, что молоденькая крестьянская девушка не попадет
под обстрел этой батареи, а будет вынуждена обратиться письменно.
На другой день после обеда я снова явился в замок и был проведен в
большой обеденный зал, где меня усадили рядом с комендантом за отдельный
столик, поставленный двумя ступенями выше общего стола. За нашим столом,
кроме меня, сидело еще несколько других гостей, а за общим - старшие офицеры
гарнизона. У входной двери стояла стража из латников, с алебардами, в
шишаках и панцирях.
Разговор наш вращался вокруг одной общей темы - безнадежного положения
Франции. Ходили слухи, что Солсбери готовится к походу на Орлеан {Прим.
стр.76}. Это подняло бурю горячих споров; высказывались разные мнения и
предположения. Одни считали, что он выступит немедленно; другие - что он не
сможет так быстро завершить окружение; третьи - что осада будет длительной и
сопротивление отчаянным. Но в одном мнения всех совпадали: Орлеан должен
пасть, и с ним падет вся Франция. На этом споры закончились, и наступило
тягостное молчание. Казалось, каждый из присутствующих погрузился в
собственные размышления и забыл, где он находится. В этом внезапном,
глубоком молчании, наступившем после оживленного разговора, было что-то
знаменательное и торжественное. Вдруг вошел слуга и о чем-то тихо доложил
коменданту.
- Она желает говорить со мною? - удивленно спросил тот.
- Да, ваше превосходительство.
- Гм... Странная вещь! Впустите их.
Это была Жанна со своим дядей Лаксаром. При виде такого знатного
общества бедный старый крестьянин совсем растерялся, стал как вкопанный
посреди зала и не мог двинуться с места; он вертел в руках свой красный
колпак и смиренно раскланивался на все стороны. Но Жанна смело прошла вперед
и, выпрямившись, решительно, без тени смущения, остановилась перед
комендантом. Она узнала меня, но не подала виду. В зале раздался гул
восхищения; даже сам комендант был тронут, и я слышал, как он пробормотал:
"Клянусь богом, она красотка!" Он критически рассматривал ее некоторое время
и, наконец, спросил:
- Ну, что же тебе нужно, дитя мое?
- У меня есть дело к тебе, Робер де Бодрикур {Прим. стр.77}, комендант
Вокулера, и заключается оно в следующем: пошли людей сказать дофину, чтобы
он не спешил давать врагам сражение, ибо господь собирается оказать ему
помощь.
Эти странные слова изумили всех присутствующих, и многие прошептали:
"Бедная девочка, она не в своем уме!" Комендант нахмурился и вымолвил:
- Какая чушь! Король, или дофин, как ты его называешь, не нуждается в
подобного рода предупреждениях. Он и так будет ждать, можешь на этот счет не
беспокоиться. Что еще ты хочешь мне сказать?
- Я прошу дать мне военную охрану и проводить меня к дофину.
- Зачем?
- Чтобы он назначил меня предводительницей войск, ибо мне указано свыше
изгнать англичан из Франции и возложить корону на его голову.
- Что? Тебе? Да ведь ты еще совсем ребенок!
- И тем не менее, мне суждено это свершить.
- В самом деле? И когда же все это случится?
- В следующем году он будет коронован и станет властелином Франции.
Раздался громкий, дружный взрыв хохота, а потом комендант спросил:
- Кто тебя прислал сюда с такой чепухой?
- Мой повелитель.
- Какой повелитель?
- Царь небесный.
Одни шептали: "Ах, бедняжка, бедняжка!", а другие: "Да она совсем
сумасшедшая!" Комендант окликнул Лаксара:
- Эй, ты! Отведи эту безумную девчонку домой и всыпь ей как следует!
Это будет лучшим лекарством от ее болезни.
Уходя, Жанна обернулась и сказала со своей обычной простотой:
- Ты отказываешься дать мне солдат. Я не знаю почему, - ведь я выполняю
веление бога. Да, это он повелел мне идти на врага. Поэтому я вынуждена буду
обратиться к тебе еще и еще, пока не получу необходимую охрану.
После ее ухода раздались удивленные восклицания. Стража и слуги
разболтали о случившемся всему городу, а из города слухи проникли в деревню.
Все Домре-ми только и говорило об этом, когда мы вернулись домой.