ГЛАВА II
 
     ПЕРЕЖИВАНИЯ ЛОЦМАНСКОГО "ЩЕНКА",
ИЛИ Я ИЗУЧАЮ РЕКУ

Из-за сидения на мели в течение четырех дней у Луисвилла и всяких
других задержек бедный старый "Поль Джонс" потратил около двух недель на
путь от Цинциннати до Нового Орлеана. Это дало мне возможность познакомиться
с одним из лоцманов. Он показал мне, как управлять судном, и обаяние жизни
на реке стало еще сильнее.
Мне довелось также познакомиться с одним юнцом, который ехал палубным
пассажиром, - могу сказать: познакомиться к великому сожалению, - потому что
он весьма непринужденно занял у меня шесть долларов, обещав вернуться на
пароход и отдать долг через день после приезда. Но он, вероятно, умер или
забыл о своем обещании, потому что не пришел совсем. Вернее все-таки, что
умер, ибо он рассказывал, какие у него богатые родители, а на палубе он едет
только потому, что там прохладнее.
Вскоре я обнаружил следующее: во-первых, что ни одно судно не
собиралось идти к устью Амазонки раньше чем через десять - двенадцать лет;
во-вторых, что девяти или десяти долларов, оставшихся у меня в кармане, не
хватит на такую серьезную экспедицию, даже если мне удастся дождаться
парохода. Отсюда следовало, что мне надо начинать новую карьеру. "Поль
Джонс" отправлялся в Сент-Луис. Я тщательно обдумал план осады моего
лоцмана, и через три тяжелых дня он сдался. Он согласился обучить меня
вождению судов по Миссисипи - от Нового Орлеана до Сент-Луиса - за пятьсот
долларов из первого жалованья, которое я получу после сдачи испытания. Я
взялся за пустяковую задачу изучения великой реки Миссисипи на участке
длиной в тысяча двести - тысяча триста миль с доверчивой легкостью,
свойственной моему возрасту. Представляй я себе ясно, что от меня
потребуется, у меня не хватило бы смелости взяться за такое дело. Но я
считал, что все, что требуется от лоцмана, - это чтобы судно не вышло из
реки, и мне казалось, что это отнюдь не сложный фокус, принимая во внимание
ее ширину.
Пароход вышел из Нового Орлеана в четыре часа дня, и до восьми была
"наша вахта". Мистер Б., мой начальник, "развернул" судно, повел его мимо
кормы других пароходов, стоявших у мола, и сказал: "Ну-ка, возьми штурвал.
Срежь кормы этих пароходов аккуратно, как шкурку с яблока". Я взялся за
штурвал, и пульс у меня дошел до ста ударов в минуту: мне казалось, что мы
обдерем кормы всех судов, - так близко мы проходили. Я затаил дыхание и
начал отводить судно от этой опасности; о лоцмане, который не мог найти
ничего лучшего, как подвергать нас такому риску, у меня сложилось особое
мнение, но я был достаточно благоразумен, чтобы промолчать. Через полминуты
между пароходами и "Поль Джонсом" появилась безопасная широкая полоса воды,
а еще через десять секунд я был позорно смещен, и мистер Б. снова подверг
нас опасности, так изругав меня за трусость, что мне казалось, будто с меня
заживо сдирают кожу. Я был уязвлен, но не мог не любоваться легкостью и
уверенностью, с которой мой начальник, небрежно перекладывая штурвал,
проходил мимо других судов так близко, что катастрофа ежеминутно казалась
неизбежной. Когда он немножко остыл, он объяснил мне, что тихое течение -
ближе к берегу, а быстрое - к середине, поэтому мы должны держаться берега,
идя против течения, чтобы использовать первое обстоятельство, и плыть
посредине, идя по течению, чтобы использовать последнее обстоятельство. В
душе я решил стать лоцманом, который ходит только вниз по течению,
предоставив идти вверх по течению тем, кому не дорога жизнь.
Время от времени мистер Б. обращал на что-нибудь мое внимание. Он
изрекал: "Это Мыс шестой мили". Я соглашался. Сведение вполне приятное,
только я не совсем понимал, к чему оно. Лично для себя я в нем ничего
интересного не находил. В другой раз он сказал: "Это Мыс девятой мили". А
еще дальше: "Это Мыс двенадцатой мили". Все они лежали вровень с водой и
казались мне друг на друга похожими, унылыми и неживописными. Я надеялся,
что мистер Б. переменит тему. Но нет: он привязывался к какому-нибудь мысу,
с любовью прижимался к берегу, а потом заявлял: "Ну, тихая вода тут, у этих
деревьев, кончается, теперь давай переходить". И он шел наперерез. Раза два
он дал мне штурвал, но мне не везло: то я чуть не отхватывал кусок от
сахарной плантации, то залезал слишком далеко от берега и сразу впадал в
немилость и бывал всячески изруган.
Наконец вахта кончилась, мы поужинали и легли спать. В полночь свет
фонаря ударил мне в глаза, и ночной вахтенный сказал:
- Эй, выметайся! - И ушел. Я никак не мог понять, что означает этот
странный поступок; поэтому, даже не пытаясь разобраться, в чем дело, я снова
заснул. Однако довольно скоро он вернулся и на этот раз был уже зол
по-настоящему. Я рассердился и сказал:
- Что вы тут ходите и мешаете мне среди ночи? Теперь я больше не смогу
заснуть.
- Ну и ну! - сказал ночной вахтенный.
Как раз в это время сменившаяся вахта возвращалась спать, и я услышал
грубый смех и выкрики: "Эй, старина! Ты нового щенка еще не вытащил? Ишь он
какой нежный! Дай-ка ему пососать сахарку в тряпочке да пошли за нянькой,
пусть она его побаюкает".
В это время появился мистер Б. Не прошло и минуты, как я уже поднимался
по трапу лоцманской рубки, причем только часть одежды была на мне, а
остальную я нес в руках. Мистер Б. шел за мной по пятам, добавляя
соответствующие комментарии. Это было нечто совсем новое - вскакивать среди
ночи и становиться на работу. Об этой подробности лоцманской профессии я
никогда не подозревал. Я знал, что пароходы идут всю ночь, но мне не
приходило в голову, что кому-то надо же вылезать из теплой постели, чтобы
вести их. Я начал побаиваться, что быть лоцманом - это вовсе не так
романтично, как я воображал; сейчас я увидел, что это дело весьма серьезное
и требует настоящего труда.
Ночь была довольно тусклая, хотя немало звезд виднелось на небе. Рослый
помощник стоял у штурвала; он направлял нашу старую посудину по какой-то
звезде и вел пароход прямо посередине реки. Расстояние между обоими берегами
было не больше мили. Но они казались удивительно далекими, неясными и
смутными.
Помощник сказал:
- Нам надо пристать у плантации Джонса, сэр.
Дух мщения во мне возликовал. Я мысленно произнес: "Желаю вам удачи,
мистер Б.; вам предстоит удовольствие отыскивать плантацию мистера Джонса в
такую ночь; и я надеюсь, что вы никогда в жизни ее не отыщете".
Мистер Б. спросил помощника:
- К верхнему концу плантации или к нижнему?
- К верхнему.
- Не могу. При такой воде там все пни вылезли наружу. До нижнего конца
недалеко, придется подойти туда.
- Ладно, сэр. А если Джонсу это не понравится - пускай устраивается как
хочет.
И помощник ушел. Мой злорадный восторг стал остывать и сменился
изумлением. Предо мной был человек, бравшийся в такой тьме отыскать не
только самую плантацию, но и любой ее конец, на выбор. Мне ужасно хотелось
задать один вопрос, но я уже навлек на себя столько сердитых окриков, что
был сыт ими по горло, и решил промолчать. Я хотел только спросить мистера
Б., действительно ли он такой осел, что воображает, будто можно найти эту
плантацию ночью, когда все плантации совершенно не отличаются друг от друга.
Но я удержался. Все-таки меня в те дни иногда осеняла, по вдохновению,
какая-то осторожность.
Мистер Б. повел судно к берегу и скоро подошел к нему, как сделал бы
это среди бела дня. И он не только причалил, но еще и пел при этом: "Отец
небесный, заря угасает" и т.д.
Мне казалось, что я вручил свою жизнь отчаянному головорезу. Вдруг он
повернулся ко мне и спросил:
- Как называется первый мыс выше Нового Орлеана?
Я был доволен, что могу ответить быстро, и тут же ответил. Я сказал,
что не знаю.
- Не знаешь?
Этот тон меня уничтожил. Сразу я почувствовал себя неважно. Но пришлось
повторить то же самое.
- Хорош, нечего сказать! - проговорил мистер Б. - А следующий мыс как
называется?
Я опять не знал.
- Ну, это уж чересчур! Можешь назвать мне хоть какой-нибудь мыс или
место, которое я тебе называл?
Я немного подумал и наконец сознался, что не могу.
- Ну, послушай, с какого места выше Мыса двенадцатой мили ты начинаешь
пересекать реку?
- Я... я не знаю.
- Не зна-аю, - передразнил он меня. - А что же ты вообще знаешь?
- Я... я... кажется, ничего.
- Клянусь тенью великого Цезаря, я тебе верю! Такого тупого болвана я
никогда в жизни и не видал и не слыхал, клянусь пророком Моисеем! И
подумать, что ты хочешь быть лоцманом! Да ты корову по лугу не сумеешь
провести!
Ну и здорово он разозлился! Человек он был нервный и так топтался у
своего штурвала, будто под ним был раскаленный пол. Он весь просто кипел и
то сдерживался, то вдруг прорывался и ошпаривал меня презрением.
- Слушай-ка, а зачем я, по-твоему, называл тебе эти мысы?
Дрожа, я начал соображать и вдруг бес-искуситель подбил меня:
- Ну... Ну... я думал... ну, чтобы поразвлечь меня.
Быку показали красную тряпку! Б. так бушевал и бесился (пересекая в то
же время реку), что совсем ослеп от ярости и налетел на рулевое весло
торговой баржи. Разумеется, на него оттуда посыпался град самой разухабистой
брани. И как это было на руку мистеру Б.! Его переполняла злость, а тут
нашлись люди, которые могли отвечать. Он открыл окошко, высунул голову, и
полились потоки такой брани, какой я никогда в жизни не слыхивал. Чем дальше
и слабее становились голоса с баржи, тем громче кричал мистер Б., тем
полновеснее звучали его эпитеты. Когда он наконец закрыл окно, оказалось,
что он окончательно иссяк. Из него уже нельзя было бы выудить даже те робкие
богохульства, которые могли бы смутить вашу матушку. Вдруг он обратился ко
мне самым кротким голосом:
- Ты, мальчик, заведи себе записную книжечку и каждый раз, как я тебе
что-нибудь говорю, сразу все записывай. Лоцманом можно стать только так:
надо всю реку вызубрить наизусть. Надо знать ее, как азбуку!
Для меня это было очень неприятным открытием, - в свою память я до сих
пор закладывал только холостые патроны. Но приуныл я не надолго. Я решил,
что в требование мистера Б. надо внести некоторые поправки, так как он
несомненно преувеличивает. В это мгновение он дернул за веревку и несколько
раз позвонил в большой колокол. Все звезды заволокло, и ночь стояла черная,
как чернила. Я слышал только, что колеса бурлят около самого берега, но
сомневался в возможности рассмотреть его. Голос невидимого вахтенного
спросил с верхней палубы:
- Где мы, сэр?
- Плантация Джонса.
Я сказал себе, что охотно рискнул бы на небольшое пари, что лоцман
ошибается. Но я не пикнул. Я только смотрел и ждал. Мистер Б. дал сигнал, и,
как полагалось, нос парохода подошел к берегу, на баке вспыхнул фонарь,
кто-то спрыгнул, и голос негра проговорил из темноты: "Давайте мне ваш
саквояж, масса Джонс!" - а через мгновение мы уже снова шли по реке, тихо и
спокойно. Я глубоко задумался и потом проговорил, конечно, про себя: "Да,
найти сейчас плантацию - это, конечно, самая счастливая из всех возможных
случайностей, но повторить такой подвиг не удастся и за сто лет". Я искренне
верил, что это действительно была случайность.
За время, понадобившееся нам, чтобы пройти около восьмисот миль вверх
по реке, я научился довольно ловко вести пароход вверх по течению, правда
только днем, а до прихода в Сент-Луис сделал кое-какие успехи и в ночном
управлении, правда весьма незначительные. У меня была записная книжка,
сплошь исчерканная названиями городов, мысов, мелей, островов, излучин,
пристаней и т.д.; но все эти сведения можно было найти только в книжке - в
голове у меня они не удерживались. У меня болело сердце при мысли о том, что
я запечатлел только половину реки, так как мы сменялись на вахту каждые
четыре часа, днем и ночью. В книжке были длинные пробелы за каждые четыре
часа, что я просыпал с начала путешествия.
Мой наставник поступил на большой новоорлеанский пароход, и я, уложив
свои вещи, отправился вместе с ним. Вот это был пароход! Стоя в лоцманской
рубке, я так возвышался над водой, точно забрался на гору. Палубы так далеко
убегали к корме и к носу, что я сам себе дивился, вспоминая, что считал
"Поль Джонса" большим судном.
Пароход этот отличался от "Поль Джонса" и в других отношениях:
лоцманская рубка "Поль Джонса" была плохонькой, грязной и расшатанной
мышеловкой, страшно тесной вдобавок; а эта рубка походила на роскошный
стеклянный храм; места столько, хоть танцуй! Нарядные, красные с золотом,
занавеси, внушительный диван - высокая спинка и кожаные подушки, - сюда
другие лоцманы приходили посидеть, поболтать и "посмотреть реку"; блестящие
вычурные "урны" вместо деревянного ящика, наполненного опилками; красивый
линолеум на полу; уютная большая печь для зимы; инкрустированный штурвал с
меня вышиной; проволочный штуртрос; блестящие медные кнопки сигнальных
звонков и чистенький негр-буфетчик в белом переднике, готовый подать
бутерброды, мороженое или кофе на вахту в течение круглых суток. Да, это уже
было "кое-что", и я снова приободрился, решив, что все-таки лоцманское дело
- занятие романтическое. Как только мы тронулись, я прошелся по всему
большому пароходу и без конца восторгался. Он был чист и наряден, как
гостиная; когда я осматривал его большой золоченый салон, мне чудилось, что
я вижу своды великолепного туннеля; на двери каждой каюты была картинка,
написанная искусным живописцем; всюду висело бесконечное количество люстр с
гранеными стеклянными подвесками; нарядна была конторка кассира, великолепен
буфет, а на прическу и костюм буфетчика, казалось, потрачены были
невероятные деньги. Котельная палуба (так сказать, второй ярус парохода)
показалась мне просторной, как церковь, и бак тоже; и не жалкая горсточка
матросов, кочегаров и грузчиков - нет, целый батальон людей был там. Огни
жарко пылали в длинном ряде топок, и восемь огромных котлов возвышались над
ними. Какое неописуемое великолепие! А мощные машины!.. Но довольно! Никогда
я не чувствовал себя так замечательно. А когда я услышал, как весь этот
отлично вымуштрованный штат почтительно именует меня "сэр", я почувствовал
полнейшее удовлетворение.


Когда я вернулся в лоцманскую рубку, Сент-Луиса уже не было видно, и я
растерялся. Передо мною расстилалась часть реки, полностью занесенная в мою
книжку, но я абсолютно ничего не мог разобрать: сейчас все было
шиворот-навыворот. Я видел эти берега, подымаясь вверх по течению, но ни
разу не догадался обернуться, чтобы посмотреть на уходящую панораму. И
сердце мое сжалось: я понял, что должен вызубрить эту коварную реку сверху
вниз и снизу вверх.
Лоцманская рубка полна была лоцманов, пришедших "посмотреть реку".
Уровень воды в "верхней реке" (то есть на протяжении двухсот миль между
Сент-Луисом и Каиром у впадения Огайо) стоял низко; Миссисипи меняет свой
фарватер так часто, что лоцманы при низкой воде считают нужным пройти до
Каира, чтобы освежить свои знания, в то время как их суда с неделю стоят в
порту. Отправляются "посмотреть реку" и неудачники, у которых редко бывает
работа; вся их надежда состоит в том, что, будучи в курсе дела, они всегда
смогут заменить какого-нибудь из известных лоцманов хоть на один рейс в
случае его неожиданной болезни или других помех. А многие из них
систематически курсировали взад и вперед, изучая реку не потому, что
надеялись действительно получить место, а просто потому, что на пароходе они
считались гостями и выходило дешевле "смотреть реку", чем жить на берегу и
платить за все. Постепенно у этих людей вырабатывались довольно изысканные
вкусы, и они осаждали главным образом те пароходы, где была заведомо хорошая
кухня. Все эти гости были полезны, потому что они всегда охотно, и зимой и
летом, и днем и ночью, выходили на яликах обставлять баканами фарватер и
вообще помогали лоцману чем только могли. Их принимали охотно еще и потому,
что все лоцманы - неутомимые балагуры, когда соберутся вместе, а так как
говорят они исключительно о реке, то всегда понимают друг друга, и их
рассказы всегда интересны. Настоящий лоцман ничем на свете, кроме реки, не
интересуется и гордится своей профессией не меньше любого короля.
В этот рейс у нас подобралась неплохая компания этих речных
наблюдателей. Их было человек восемь - десять, и в нашей большой рубке всем
хватало места. На двух-трех были шелковые цилиндры, изысканные крахмальные
рубахи с брильянтовыми булавками. Говорили они на изысканном английском
языке и держались с достоинством людей, обладающих солидным капиталом и
репутацией превосходных лоцманов. Другие были одеты более или менее
небрежно, и на головах у них возвышались островерхие фетровые шляпы,
напоминающие дни Кромвеля.
В этом высокопоставленном обществе я был ничем и чувствовал себя
униженным, чтобы не сказать - совсем уничтоженным. Меня даже не считали
достойным помогать у штурвала, когда надо было спешно положить руля на борт;
тот гость, который стоял поближе, делал это, когда было нужно, - а делать
это приходилось ежеминутно - из-за извилистого фарватера и низкой воды. Я
стоял в углу, и разговоры, которые я слышал, наполняли меня безнадежностью.
Один гость говорил другому:
- Джим, ты как прошел мимо Сливового мыса, когда подымался?
- Да я там был ночью и прошел так, как мне посоветовали ребята с
"Дианы"; вышел ярдов на пятьдесят выше свай, у ложного мыса, держал на
хижину под Сливовым мысом, пока не обошел отмелей, где на четверть меньше
двух, затем вышел на середину, чтобы пройти средний перекат, и держал так,
пока не миновал старый тополь с большим суком у излучины, потом привел корму
на тополь, а нос по мели за мысом. Прошел шикарно - девять с половиной.
- Пересек прекрасно, не правда ли?
- Да, но на верхнем перекате сильно сносит вниз.
Тут заговорил другой лоцман:
- Я прошел ниже, и тем не менее получше этого; начал от ложного мыса,
метка - два, обогнул вторую мель против большой коряги в излучине - и имел
две без четверти.
Один из нарядных гостей заметил:
- Не хочу, конечно, сказать, что ваши лотовые виноваты, но, мне
сдается, что для Сливового мыса этот уровень воды вовсе неплох.
Все одобрительно закивали головами, когда эта спокойная шпилька,
направленная в хвастуна, попав по адресу, заставила его "заткнуться".
И такие разговоры и споры шли без конца. А у меня в мыслях все время
вертелось: "Ну, если верно все, что я слышу, мне придется не только
зазубрить названия всех городов, островов, излучин и прочих мест, но надо
будет еще завести теплые, дружеские отношения с каждой старой корягой, с
каждым старым тополем и с каждой невзрачной сваей - словом, со всем, что
украшает берега реки на протяжении тысячи двухсот миль. Больше того, мне
надо будет точно знать, где все эти штуки торчат в темноте, если только у
наших гостей нет глаз, пронизывающих темноту на две мили вперед; мне
захотелось послать лоцманскую профессию ко всем чертям, и я пожалел, что
вообще взялся за это дело.
В сумерках мистер Б. три раза ударил в большой колокол: сигнал -
"причалить к берегу". Капитан вышел из своей каюты и вопросительно посмотрел
на лоцмана; мистер Б. сказал:
- Мы здесь должны остановиться на всю ночь, капитан.
- Хорошо, сэр.
И все. Пароход подошел к берегу и стал к причалу на всю ночь. Мне
страшно нравилось, что лоцман мог распоряжаться как ему вздумается, не
спрашивая разрешения у такого важного капитана. Я поужинал и сразу лег
спать, обескураженный всем, что пришлось видеть и пережить за истекший день.
Все мои записи были бессмысленным набором ничего не значащих названий.
Просматривая их днем, я вконец запутался и надеялся отдохнуть от них во сне.
Не тут-то было: эти названия вертелись у меня в мозгу всю ночь в яростном,
непреодолимом кошмаре.
Наутро я был совсем разбит и в очень дурном расположении духа. Мы
быстро шли вперед, подвергаясь многочисленным опасностям, так как хотели
"выйти из реки" - так называли переход до Каира - прежде, чем нас застигнет
ночь. Но тут напарник мистера Б., другой лоцман, посадил пароход на мель, и
мы потеряли уйму времени, чтобы с нее сойти; ясно было, что темнота захватит
нас еще далеко от устья Огайо. Это было большой неудачей, особенно для
некоторых из лоцманов, наших гостей, потому что судам приходилось ждать их
возвращения, сколько бы времени они ни отсутствовали. Разговоры в рубке
стали трезвее. Идя вверх по течению, лоцманы не обращают внимания на низкий
уровень воды или на темноту: ничто, кроме тумана, не может их остановить. Но
идти вниз по течению - дело другое: судно почти беспомощно, когда сильное
течение его увлекает; поэтому в мелководье пароходы, спускаясь вниз по
течению, шли только днем.
Однако оставалась еще слабая надежда: если бы нам удалось засветло
пройти опасный и путаный переход у Шляпного острова, можно было бы решиться
идти вперед; дальше путь становился проще, и вода выше. Но чистое безумие -
пытаться пройти мимо этого острова ночью. Поэтому целый день все смотрели на
часы и высчитывали, с какой скоростью мы идем. Шляпный остров был центром
всех разговоров. Надежда то росла, то, из-за задержки на трудных поворотах,
угасала. Несколько часов находились мы под гнетом скрытой тревоги; она
передалась даже мне, и я так напряженно стремился к этому Шляпному острову,
чувство ответственности так давило меня, что мне хотелось хоть на пять минут
очутиться на берегу, вздохнуть облегченно, полной грудью и уже потом снова
пуститься в путь. Мы не отбывали вахт по порядку; оба наши лоцмана по
очереди вели пароход по той части реки, которую каждый из них проходил в
предыдущий рейс, вверх по течению, и, следовательно, лучше знал; но оба все
время оставались в лоцманской рубке.
За час до захода солнца мистер Б. стал к штурвалу, а мистер У. отошел.
В течение тридцати минут все стояли с часами в руках, в тревожном,
напряженном молчании. Наконец кто-то проговорил, безнадежно вздохнув:
- Ну вот и Шляпный остров, но нам его не пройти!
Крышки всех часов щелкнули разом, каждый вздохнул, и кто-то
пробормотал: "Да, скверная штука... Хоть на полчаса раньше попасть бы сюда!"
Всех охватило тяжелое чувство досады. Некоторые направились было к
выходу, но остановились, не слыша сигнала "причаливать". Солнце нырнуло за
горизонт, пароход шел дальше. Гости вопросительно переглянулись, и один из
них, уже взявшийся было за дверную ручку, помедлив немного, вернулся. Мы
неуклонно шли вниз по излучине. Все без слов обменивались изумленными
взглядами и восхищенными кивками. Бессознательно лоцманы теснее сгрудились
за мистером Б.; между тем стемнело, и в небе тускло блеснули одинокие
звезды. Гробовое молчание и напряженное чувство ожидания, казалось, давили
всех. Мистер Б. потянул за трос, и два глубоких мягких удара большого
колокола поплыли в ночь. Потом тишина - и еще раз пропел колокол. Голос
вахтенного произнес с верхней палубы:
- Лот на правый борт! Лот на левый борт!
Крики лотовых начали раздаваться с бака, и передатчики подхватывали их
хриплыми голосами: "Три сажени!.. Три-и! Три без четверти... две с
половиной. Две с четвертью. Две!.. Без четверти!"
Мистер Б. дернул за оба колокольных троса; ему ответили снизу, из
машинного отделения, еле слышным звонком, - и ход судна замедлился. Пар со
свистом начал вырываться из предохранительных клапанов. Лотовые продолжали
перекликаться, и, как всегда, ночь придавала их голосам зловещий оттенок.
Лоцманы говорили шепотом, и каждый напряженно следил за происходящим, не
спуская глаз с мистера Б. Он один был спокоен. Он перекладывал руль и
застывал на месте. А когда пароход пошел, как мне показалось, по какому-то
широкому и темному морю - Б., руководствуясь ему одному видимыми признаками,
выравнивал его и направлял. Из чуть слышного разговора можно было иногда
уловить связную фразу, вроде:
- Ну вот, через первый перекат пронесло чисто.
И после паузы другой пониженный голос:
- Корма проходит тютелька в тютельку, провались я на месте!
- Теперь она проходит над критической глубиной, ей-богу!
Кто-то пробормотал:
- Замечательно сделано, замечательно!
Машины были остановлены, и мы шли по течению. Я, конечно, не видел
ничего, потому что все звезды исчезли. Идти по течению - дело пренеприятное,
у меня даже сердце замирало. Вдруг я различил в окружающей нас тьме еще
более темное пятно. Это был выступ острова. Мы шли прямо на него. Мы вошли в
его тень, и гибель казалась мне настолько неизбежной, что я чуть не
задохнулся. У меня возникло страстное желание сделать что-нибудь - все равно
что, лишь бы спасти пароход. Но мистер Б. стоял у штурвала молчаливый и
насторожившийся, как кот, а все лоцманы сгрудились за ним плечо к плечу.
- Не выйдет, - прошептал кто-то.
По крикам лотовых было понятно, что становилось все мельче и мельче, и
наконец:
- Восемь с половиной! Восемь футов...
- Восемь футов! Семь с...
Мистер Б. предостерегающе сказал в переговорную трубку механику:
- Ну, теперь держитесь!
- Есть, сэр!
- Семь с половиной. Семь футов. Шесть с...
Мы коснулись грунта! Сразу мистер Б. зазвонил в колокол и заорал в
трубку:
- Ну, теперь давай! Давай полный ход! - И к своему напарнику: - Полный
ход! Бери круче! Жми!
Пароход заскрипел, прокладывая себе дорогу по песку, одно страшное
мгновение висело на волоске от бедствия и вдруг - миновал мель! Никогда еще
стены лоцманской рубки не сотрясало такое громовое "ура", как в эту минуту.
Потом все пошло гладко. Мистер Б. был в этот день героем, и прошло
немало времени, прежде чем лоцманы перестали толковать о его подвиге.
Чтобы понять, какая изумительная точность нужна для того, чтобы
провести большой пароход по этой темной водной пустыне, надо знать, что
судно не только должно пролавировать между корягами и подводными камнями и
затем пройти так близко от острова, что ветви береговых деревьев задевают
его, - надо еще знать, что предстоит также пройти совсем рядом с затонувшим
судном, останки которого в случае столкновения сорвали бы днищевую обшивку и
уничтожили бы в пять минут на четверть миллиона долларов груза и самое
судно. Да еще, может быть, и около ста пятидесяти человеческих жизней в
придачу!
Последнее замечание, слышанное мною в этот вечер, был комплимент по
адресу мистера Б. Эти слова произнес один из гостей как бы про себя, но с
особенным смаком:
- Клянусь тенью смерти, он - чудо, а не лоцман!