ГЛАВА IV
 
                ОБРАЗОВАНИЕ "ЩЕНКА" ПОЧТИ ЧТО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ

Тот, кто оказал мне любезность прочитать предыдущие главы, вероятно,
удивлен, что я так подробно, как настоящую науку, рассматриваю лоцманское
дело. Но в этом и заключалась основная задача предыдущих глав, и я еще не
совсем ее выполнил: мне хочется самым наглядным, самым подробным образом
показать вам, насколько эта наука чудесна. Морские фарватеры обозначены
буями и маяками, и научиться идти по ним сравнительно нетрудно; у рек с
твердым каменистым дном русло меняется очень медленно, и можно поэтому
изучить его раз навсегда; но проводить суда по таким огромным водным
потокам, как Миссисипи и Миссури, - это совсем другое дело: их наносные
берега, обваливаясь, вечно меняют свой облик, подводные коряги постоянно
перемещаются, песчаные отмели все время изменяют очертания, а фарватеры то и
дело виляют и отклоняются в стороны; приходится при любой темноте, при любой
погоде идти навстречу препятствиям без единого буйка или маяка, потому что
на протяжении трех-четырех тысяч миль этой коварной реки ни одного буйка, ни
одного маяка нет. Я чувствую себя вправе так распространяться об этой
великой науке, потому что из людей, водивших корабли, а следовательно,
практически знающих лоцманское дело, наверное еще никто не написал о нем ни
слова. Будь эта тема избита, я счел бы себя обязанным пощадить читателя; но
поскольку она совершенно нова, я и решился отвести ей такое место.
Когда я усвоил название и положение каждой приметы на реке, когда я так
изучил ее вид, что мог бы с закрытыми глазами начертить ее от Сент-Луиса до
Нового Орлеана, когда я научился читать по водной поверхности так, как
пробегают новости в утренней газете, и, наконец, когда я заставил свою тугую
память накопить бесчисленные сведения о всяких поворотах и промерах и,
накопив, орудовать ими - я счел свое образование законченным. А потому стал
носить фуражку набекрень и стоял у штурвала с зубочисткой во рту.
Эти повадки не ускользнули от мистера Б. Как-то он сказал:
- А какой высоты вон тот берег у Берджеса?
- Как же я могу сказать, сэр? Ведь до него три четверти мили.
- Неважное зрение, неважное! Возьми подзорную трубу.
Я взял подзорную трубу и тогда сказал:
- Не знаю. По-моему, фута полтора.
- По-твоему, полтора фута? А ведь берег-то шестифутовый. Ну, а какой
вышины он был в прошлый рейс?
- Не знаю. Совсем не заметил.
- Не заметил? Ну, так тебе теперь придется всегда отмечать высоту
берега.
- Зачем?
- Затем, что это расскажет тебе об очень многом, и прежде всего - об
уровне воды: ты будешь знать, больше ли ее сейчас, или меньше, чем было в
прошлый раз.
- Лот мне об этом расскажет! - Мне казалось, что на этот раз я взял
верх над мистером Б.
- Да, но предположим, что лотовые соврали? Тогда об этом тебе скажет
берег, и ты сможешь пробрать их как следует. Прошлый раз берег поднимался на
десять футов, а нынче - только на шесть. Это что значит?
- Значит, что река на четыре фута выше, чем в прошлый раз.
- Отлично. Что же, вода, по-твоему, прибывает или убывает?
- Прибывает.
- Нет, не прибывает.
- Мне кажется, сэр, я прав. Вон там по течению плывут стволы деревьев!
- Да, прибывающая вода подмывает и уносит подгнившие деревья, но ведь
они продолжают плавать и после ее убыли. А берег вернее расскажет тебе, как
обстоит дело; вот подожди - мы подходим к месту, где он немного выдается.
Смотри: видишь узкую полоску ила? Он отложился, когда вода была выше. А
видишь, кое-где на берегу уже осели стволы, занесенные течением. Берег еще и
в другом может помочь. Видишь там сухой ствол на ложном мысе?
- Да, сэр.
- Вода как раз доходит до его корней. Отметь себе это.
- Зачем?
- Это значит, что в протоке "Сто три" вода стоит на семи футах.
- Но ведь "Сто три" гораздо выше?
- Вот тут-то и обнаруживается, зачем надо изучать берег: теперь в
протоке "Сто три" воды достаточно, а когда мы подойдем - может быть не так;
а берег нас все время держит начеку. Поднимаясь против течения во время
убыли воды, идти протоками вообще нельзя, а когда идешь во время убыли вниз
- протоки, по которым разрешено идти, все наперечет. На этот счет в
Соединенных Штатах имеется соответствующий закон. Когда подойдем к "Ста
трем", река может подняться, и тогда мы пройдем. Какая у нас сейчас осадка?
- Шесть футов кормой и шесть с половиной носом.
- Кое-что ты как будто знаешь.
- Но вот что мне особенно хочется знать: неужели я должен вечно изо дня
в день мерить берега этой реки, на протяжении всех тысячи двухсот миль!
- Конечно!
Чувства мои нельзя было выразить словами.
Наконец я все-таки проговорил:
- Ну а эти протоки... много их?
- Ну конечно! Кажется, в этот рейс ты вообще не увидишь реку такой,
какой видел ее раньше, - полная, так сказать, перемена. Если река снова
начнет подниматься, мы пройдем над такими перекатами, которые раньше
возвышались над ней, высокие и сухие, словно крыши домов; мы пройдем по
мелким местам, которые ты увидишь впервые, прямо через середину перекатов,
занимающих триста акров; мы проскользнем по рукавам, где раньше была суша;
промчимся лесами, скашивая по двадцать пять миль прежнего пути; мы увидим
обратную сторону каждого острова между Новым Орлеаном и Каиром.
- Значит, мне опять нужно взяться за работу и зубрить про эту реку
столько же, сколько я уже зубрил?
- Ровно вдвое больше - и как можно точнее!
- Да-а, век живи - век учись. Дураком я был, что взялся за это дело!
- Это правильно. Но ты и остался дураком. А вот если выучишь все, как я
сказал, - поумнеешь.
- Ох, никогда мне не выучить!
- Ну, за этим уж я присмотрю!
Через некоторое время я снова рискнул спросить.
- А мне надо выучить все это так же подробно, как и остальное, как
очертания реки и прочее, - словом так, чтобы я мог идти и ночью?
- Да. И тебе надо иметь хорошие опознавательные приметы от самого
начала до самого конца реки - приметы, которые помогали бы тебе по виду
берега узнавать, довольно ли во всех бесчисленных протоках воды, - вроде
того дерева, помнишь? Когда река находится в самом начале своего подъема, ты
можешь пройти с полдюжины проток, самых глубоких. Поднимется еще на фут -
можно пройти еще дюжину, следующий фут добавит еще дюжины две, и так далее;
ты видишь, что нужно знать берега и приметы с совершеннейшей, непоколебимой
точностью и никогда не путать, потому что, если уж ты вошел в протоку, назад
хода нет - это тебе не река, и надо либо пройти протоку до конца, либо
застрять месяцев на шесть, если в это время вода спадет. Есть штук пятьдесят
таких проток, по которым вообще ходить нельзя, разве что река, разлившись,
затопит берега.
- Нечего сказать, приятная перспектива! Вот так новый урок!
- Дело серьезное. И помни, что я только что сказал: если уж ты попал в
одну из этих проток - ты должен ее пройти. Они слишком узки, чтобы повернуть
обратно, и слишком извилисты, чтобы выйти задним ходом, а мелкие места у них
всегда у начала, не иначе. И у начала они как будто мелеют и мелеют, так что
знаки, по которым ты запоминал их глубину в этом году, могут не годиться в
следующем.
- Значит, каждый год все учить заново?
- Именно. Ну, веди через перекат - что ты застрял на самой середине?
В ближайшие же месяцы я столкнулся со странными вещами. В тот самый
день, когда происходил только что переданный разговор, мы заметили огромное
повышение воды. Вся широкая поверхность реки почернела от плывущих сухих
коряг, сломанных сучьев и огромных деревьев, подмытых и снесенных водой.
Даже днем требовалась безукоризненная точность, чтобы пробираться среди
этого стремительного сплава; а ночью трудности предельно возрастали. То и
дело какое-нибудь огромное бревно, плывущее глубоко под водой, внезапно
выныривало прямо перед нашим килем. Пытаться обойти его было бесполезно: в
нашей власти было только стопорить машины, и колесо с ужасающим грохотом
ползло по бревну, а пароход давал такой крен, что у пассажиров душа уходила
в пятки. Иногда мы с треском наталкивались на такое затонувшее бревно,
наталкивались на полном ходу самой серединой днища, - и пароход так трещал,
что казалось, будто мы сшиблись с целым материком. Иногда бревно
останавливалось прямо перед нами, загораживая от нас Миссисипи чуть ли не на
всю ее ширину, - тогда приходилось пускаться на всяческие выкрутасы, чтобы
миновать препятствие. Часто мы натыкались в темноте на белые бревна, так как
не видели их до самого столкновения; черное бревно ночью гораздо заметнее. А
белая коряга - коварная вещь, когда стемнеет.
Конечно, в связи с подъемом воды вниз по течению пошла целая туча
всяких плотов с верховьев Миссисипи, двинулись угольные баржи из Питсбурга,
маленькие грузовые шаланды отовсюду и широконосые плоскодонки из
какого-нибудь "чудесного городка" в Индиане, груженные "мебелью и фруктами",
как обычно обозначалось, хотя на обыкновенном языке этот великолепный груз
называется попросту ободьями и тыквами. Лоцманы смертельно ненавидели эти
суденышки, а те в свою очередь платили им сторицей. Закон требовал, чтобы на
всех этих беспомощных лодчонках ночью горел сигнальный огонь, однако закон
этот часто нарушался. В темную ночь такой огонь внезапно выныривал уже под
самым нашим носом, и отчаянный голос гнусаво вопил:
- Что за черт! Куда тебя несет?! Ослеп ты, что ли! Чтоб тебя разразило,
сопляк, вор овечий, одноглазый ублюдок обезьяньего чучела!
И на секунду, когда мы проносились мимо, в красном отблеске наших
топок, точно при вспышке молнии, появлялись плоскодонка и фигура
жестикулирующего оратора, а пока наши кочегары и матросы обменивались с ним
бурной и смачной руганью, одно из наших колес с треском уносило обломки
чужого рулевого весла, после чего нас снова обступал густой мрак. И уж этот
лодочник обязательно отправлялся в Новый Орлеан и подавал на нас в суд,
причем клялся и божился, что фонарь у него горел все время, тогда как на
самом деле его ребята снесли фонарь вниз, в каюту, где они пели, врали, пили
и играли в карты, в то время как вахта на палубе вообще отсутствовала.
Однажды ночью, в узкой окаймленной лесами протоке, за островом, где, по
образному выражению лоцмана, было "темно, как у коровы в кишках", мы чуть
было не слопали целое семейство из этого "чудесного городка" с их
"фруктами", "мебелью" и вообще со всеми потрохами; кто-то из них играл внизу
на скрипке, и мы услышали звуки музыки как раз вовремя, так что успели
сделать крутой поворот, не нанеся им, к сожалению, серьезных повреждений,
хотя мы прошли так близко, что одно мгновенье крепко на это надеялись. Люди
эти, конечно, вынесли тогда свой фонарь наверх, и в то время, как мы давали
задний ход, под фонарем столпилась вся драгоценная семейка - лица обоего
пола и всех возрастов. Крыли они нас вовсю! А был и такой случай: хозяин
угольной баржи влепил пулю в нашу лоцманскую рубку, когда мы в очень узкой
протоке захватили на память его рулевое весло.


Во время большого подъема воды эти мелкие суда нестерпимо нам мешали.
Мы проходили одну протоку за другой, и для меня раскрывался новый мир; но
если только в протоке встречалось особенно узкое место - мы там непременно
наскакивали на мелкое судно, а если его там не оказывалось - мы сталкивались
с ним в еще худшем месте, то есть при выходе из протоки, в самом мелководье,
- и тут уж не было конца обмену любезностями, в высшей степени
двусмысленными.
Иногда, когда мы посреди Миссисипи осторожно нащупывали дорогу сквозь
туман, глубокая тишина вдруг нарушалась дикими криками и грохотом жестяных
сковород, а через мгновение вблизи от нас смутно вырисовывался сквозь серую
мглу бревенчатый плот. Тут уж было не до перебранки: отчаянно звоня, мы на
всех парах убирались подальше. Как правило, пароходам не полагается, если
только есть на то возможность, стукаться ни о скалы, ни о крепко сколоченные
плоты.
Вам, пожалуй, покажется невероятным, что многие пароходные служащие
возили с собой в те давно ушедшие дни речной навигации изрядный набор
религиозных брошюр. Но это правда! Раз двадцать на дню, когда мы с трудом
переваливали через перекат, эти мелкие жулики-суденышки собирались в
излучинах, милях в двух впереди нас. Спущенный с одного из них небольшой
ялик, крепко работая веслами, с трудом добирался до нас через водную
пустыню. Гребцы разом подымали весла под нашим ютом и, запыхавшись, орали:
"Дайте газе-е-ту!", в то время как ялик тянуло под корму. Второй помощник
выбрасывал пачку новоорлеанских газет. Если их подбирали без всяких
комментариев, то сразу можно было заметить, что к нам приближается еще около
дюжины яликов. Вы понимаете: они ждали, что дадут первому ялику. А поскольку
оттуда не слышали никаких замечаний - все сразу налегали на весла и шли к
нам; и по мере того как они подходили, второй помощник сбрасывал им
аккуратные стопки религиозных брошюр, привязанных к дощечкам. Просто трудно
себе представить, чтобы двенадцать пакетов религиозной литературы,
беспристрастно разделенных между двенадцатью командами гребцов, которые
из-за них гнали лодку по жаре целых две мили, могли вызвать такое
невероятное количество ругани!
Как я уже говорил, большой подъем воды показал мне новый мир. Когда
река выступила из берегов, мы забросили наши старые маршруты и ежечасно
проходили над мелями, прежде выдававшимися футов на десять над водой; мы
вплотную срезали самые корявые берега, как, например, берег у Мадридской
заводи, которого раньше всегда избегали; мы громыхали сквозь протоки вроде
"Восемьдесят второй" (где устье всегда представляло сплошную стену сплавного
леса) и вот уже оказывались поблизости от нужного нам места. Некоторые из
проток были совершенно пустынны. Густой девственный лес нависал над обоими
берегами извилистого узкого рукава, и казалось, что тут никогда раньше не
ступала человеческая нога. Качались плети дикого винограда, зеленые лужайки
и поляны мелькали мимо нас, цветущие ползучие растения шевелили красными
цветами на вершинах высохших стволов, - и все щедрое богатство леса зря
пропадало в этом безлюдье. В таких протоках чудесно вести пароход: они
глубоки, если не считать устья, и течение в них слабое; вода у мысов
абсолютно неподвижна, а скрытые берега так отвесны, что там, где сплошь
нависает нежная зелень ив, борты парохода словно погружаются в нее, и ты как
будто летишь по воздуху.
За некоторыми островами нам попадались жалкие маленькие фермы и еще
более жалкие бревенчатые хижинки. Хлипкие изгороди из жердей торчали на фут
или на два над водой, а на верхней перекладине сидели, как на насесте, один
или два местных обитателя - обтрепанные, дрожащие от лихорадки, желтолицые и
несчастные существа мужского пола: локти на коленях, подбородки в ладонях;
они жевали табак и сквозь редкие зубы обстреливали плевками плывущие мимо
щепки. А остальное семейство в это время ютилось вместе с немногочисленной
живностью на пустой плоскодонной барже, тут же пришвартованной: на ней
придется им стряпать, есть и спать в течение немалого количества дней, а
может быть, и недель, пока река не спадет на два-три фута и не позволит им
вернуться в их бревенчатую хижину, к их вечной лихорадке, - очевидно,
милосердное провидение послало им лихорадку, чтобы они могли хотя бы
трястись в ознобе, не трогаясь с места, - все-таки моцион!
Такой своеобразный пикник на воде природа устраивала им дважды в год:
во время декабрьского подъема воды на Огайо и июньского - на Миссисипи. И
все же это были благотворные перемены, потому что они давали этим несчастным
возможность время от времени воскресать и наблюдать жизнь, когда проходил
пароход. И они ценили этот дар небес и, широко разинув рот и раскрыв глаза,
старались не упустить ничего в эти исключительные часы. Но непонятно - что
они делали, чтобы не умереть с тоски, когда вода спадала?!
Однажды в одной из этих красивых проток путь нам преградило большое
упавшее дерево. Это показывает, насколько узки бывают иные протоки.
Пассажиры целый час разгуливали в девственной чаще, пока матросы не срубили
этот мост; вы сами понимаете, что повернуть назад было немыслимо.
От Каира до Батон-Ружа, когда река выходит из берегов, идти ночью не
слишком сложно, потому что тысячемильная стена густого леса, ограждающая оба
берега, лишь изредка прерывается какой-нибудь фермой или лесным складом, так
что из реки "выскочить" не легче, чем из огороженного переулка. Но от
Батон-Ружа до Нового Орлеана дело обстоит иначе. Река там больше чем в милю
шириной и очень глубока - местами доходит до двухсот футов. Оба берега миль
на сто, а то и больше, лишены своего лесистого покрова и заняты сахарными
плантациями, и лишь кое-где стоит одинокий тополь или группа живописных
ясеней. Лес вырублен до самого конца плантаций, мили на три-четыре. Когда
грозят ранние морозы, плантаторы спешно снимают урожай. Когда сахарный
тростник уже выжат, они складывают остатки стеблей (которые называются
"багасс") в большие груды и поджигают, хотя в других странах, где есть
сахарный тростник, эти остатки идут на топливо для сахарных заводов. Груды
сырого багасса, медленно сгорая, дымят так, словно это и впрямь была кухня
самого сатаны.
Здесь, в нижнем течении, оба берега Миссисипи ограждает насыпь вышиной
в десять - пятнадцать футов, и эта насыпь отступает от берега где на десять,
а где и на сто футов, смотря по обстоятельствам, - скажем, в среднем футов
на тридцать - сорок. Представь себе теперь всю эту местность наполненной
непроницаемым дымным мраком от горящих на протяжении ста миль куч багасса, в
то время как река вышла из берегов, и пусти по ней пароход в полночь - вряд
ли он будет чувствовать себя хорошо. И кстати посмотри, какое у тебя самого
будет при этом самочувствие. Ты окажешься посреди необъятного мутного моря;
у него нет берегов, оно расплывается, сливаясь с туманными далями, потому
что разглядеть тонкий гребень насыпи совершенно невозможно, и тебе постоянно
будут мерещиться одинокие деревья там, где их нет. В дыму меняются очертания
самих плантаций, и они кажутся частью этого моря. И всю вахту тебя терзает
утонченная пытка; надеешься, что идешь серединой реки, а наверняка не
знаешь. Единственное, в чем можешь быть уверенным, - это то, что в момент,
когда кажется, будто держишься в доброй полумиле от берега, этот берег и
вместе с ним гибель находятся, быть может, в шести футах от парохода. И еще
можно быть уверенным, что если уж налетишь на берег и свернешь обе трубы, то
можешь утешаться тем, что этого именно ты и ожидал. Один из больших
виксбергских пакетботов однажды ночью в такую погоду врезался в сахарную
плантацию и застрял там на целую неделю. Но ничего особо оригинального в
этом не было - такие вещи случались и раньше.
Я уже думал, что закончил эту главу, но хочется мне добавить к ней еще
одну любопытную историю, благо она вспомнилась. Она не имеет к моему
рассказу никакого отношения, кроме того, что связана с лоцманским делом.
Когда-то на реке работал прекрасный лоцман мистер X. Он был лунатик.
Рассказывали, что, если его тревожил какой-нибудь скверный участок реки, он
обязательно вставал во сне, ходил и проделывал всякие странные вещи. Однажды
он, в продолжение одного или двух рейсов, шел напарником с лоцманом Джорджем
И. на большом новоорлеанском пассажирском пароходе. В начале первого рейса
Джордж довольно долго тревожился, ему было не по себе, но постепенно он
успокоился, так как мистер X. по ночам не вставал, а спокойно спал в своей
постели. Однажды поздно ночью пароход подходил к Хелине, в штате Арканзас;
вода стояла низко, а фарватер у этого города - один из самых запутанных и
неясных; X. проделал этот переход позже И., а так как ночь была на редкость
ненастна, угрюма и темна, И. уже стал раздумывать, не лучше ли ему вызвать
X. на помощь, - как вдруг дверь открылась и X. вошел. Надо заметить, что в
очень темные ночи свет - смертельный враг лоцмана; вы, верно, обращали
внимание, что, когда стоишь в темную ночь в освещенной комнате и смотришь из
нее, нельзя на улице разобрать ни одного контура, но если потушить свет и
остаться в темноте, предметы на улице выступают довольно ясно. Поэтому в
очень темные ночи лоцманы даже не курят; они не позволяют топить печь в
лоцманской рубке, если там есть щель, через которую может проникнуть хоть
малейший луч света; они заставляют завешивать топки огромными брезентами и
плотно задраивать световые люки. Тогда пароход никакого света не дает.
Неясная фигура появившаяся в рубке, заговорила голосом мистера X. Он
произнес:
- Давай я поведу, Джордж. Я проходил в этом месте после тебя, оно до
того запутанно, что, по-моему, мне легче будет вести самому, чем давать тебе
советы.
- Вот за это спасибо. Клянусь, я с удовольствием уступлю тебе место. Я
тут потом изошел, бегая вокруг штурвала как белка в колесе. Так темно, что
не разобрать, в какую сторону пароход идет, пока он волчком не завертится!
И. опустился на скамью, тяжело дыша и отдуваясь. Черный призрак молча
взял штурвал, выравнял вальсировавший пароход при помощи одного-двух
поворотов и спокойно застыл у штурвала, легонько направляя судно то в одну,
то в другую сторону, так плавно, так мягко, словно вел судно в ясный день.
Когда И. увидел это чудо управления, он мысленно пожалел, что признался в
своей беспомощности. Он только смотрел, изумлялся и наконец произнес:
- Да-а, а я-то думал, что умею вести пароход; как видно, ошибался!
X. ничего не ответил и безмятежно продолжал работу. Он дал звонок
лотовому; дал сигнал спустить пары; он вел пароход осторожно и тщательно по
невидимым вехам, а потом, стоя у штурвала, вперял взгляд в темноту и
озирался по сторонам, чтобы проверить положение; когда лот стал показывать
все более мелкую воду, он совершенно остановил машины, и наступило мертвое
молчание и напряженное ожидание, как всегда, когда машины не работали;
подойдя к самому мелководью, он велел снова поднять пар, великолепно провел
судно и снова стал осторожно вести его между другими мелями; то же
терпеливое, заботливое измерение глубин, то же внимательное использование
машин - и пароход проскользнул, не коснувшись дна, и вступил в последнюю,
самую трудную треть фарватера; он незаметно продвигался во мраке, дюйм за
дюймом проползая над мелями, медленно шел по инерции, пока, судя по выкрику
лотового, не приблизился к самому мелкому месту, и затем с невероятным
напором пара проскочил через мель и оказался в глубокой воде и в
безопасности.
И. ждал, затаив дыхание, а тут шумно и облегченно вздохнул и сказал:
- Такого лоцманского искусства на Миссисипи еще свет не видал! Я бы не
поверил, если бы сам не присутствовал!
Ответа не последовало, и он добавил:
- Подержи-ка штурвал еще пять минут, друг, дай мне сбегать вниз
проглотить чашку кофе!
Через минуту И. в буфете запускал зубы в пирог и подкреплялся кофе. Как
раз в это время ночной вахтенный был там же и уже собирался выйти, когда
вдруг заметил И. и вскрикнул:
- А кто же у руля, сэр?
- X.
- Бегите в рубку, молниеносно!
В следующее мгновение оба они мчались вверх по лестнице в рубку, прыгая
через три ступеньки. Там не было никого! Огромный пароход летел по реке,
предоставленный собственной воле. Вахтенный снова выскочил из рубки, а И.
схватил штурвал, подал вниз сигнал "задний ход" и не дышал, пока пароход не
отвернулся довольно-таки неохотно от мели, которую он как раз собирался
стукнуть так, чтобы она вылетела на середину Мексиканского залива.
Наконец вернулся вахтенный и спросил:
- Да разве этот лунатик не сказал вам, что он спит?
- Нет.
- Ну вот, а он спал! Я увидел, что он идет по верхней перекладине
поручней так же непринужденно, как другие ходят по мостовой; и я уложил его
в кровать; и вот только что он опять был здесь и снова вытворял черт знает
что как ни в чем не бывало.
- Ладно, в следующий раз, когда у него будет припадок, я, пожалуй, не
отойду от него. Но надеюсь, что они часто будут повторяться. Вы бы только
посмотрели, как он провел судно у Хелины! Я никогда в жизни не видел ничего
лучше. А если он может быть таким золотым, таким брильянтовым, таким
бесценным лоцманом, когда крепко спит, чего бы он только не сделал, будь он
мертвецом!