Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Марк Твен. Старые времена на Миссисипи
ГЛАВА VI
 
      ВЫСОКОЕ ЗВАНИЕ ЛОЦМАНА.
ВЕЛИЧИЕ И ПАДЕНИЕ АССОЦИАЦИИ ЛОЦМАНОВ

В предыдущих главах я так подробно излагал лоцманскую науку для того,
чтобы шаг за шагом показать читателю, в чем эта наука заключается; и еще я
старался показать, до какой степени эта наука занятна, замечательна и
достойна его внимания. Не удивительно, если читатель подумал, что я люблю
свой предмет, - ведь эту профессию я любил больше всех остальных профессий,
которые у меня были впоследствии; я гордился ею неизмеримо. Причина проста:
лоцман в те дни был на свете единственным, ничем не стесненным, абсолютно
независимым представителем человеческого рода. Короли - это лишь связанные
по рукам и ногам слуги парламента и народа; парламенты скованы цепями своей
зависимости от избирателей; редактор газеты не может быть самостоятельным и
должен работать одной рукой: другую его партия и подписчики подвязали ему за
спину; он еще должен быть рад, если имеет возможность высказывать хотя бы
половину или две трети своих мыслей; священник также не свободен: он не
может говорить всей правды, так как должен считаться с мнением прихода;
писатели всех мастей - это рабы публики: пишем-то мы откровенно, бесстрашно,
но, перед тем как печатать, "подправляем" наши книги. Да, в самом деле: у
каждого мужчины, у каждой женщины, у каждого ребенка есть хозяин, и все
томятся в рабстве. Но в те дни, о которых я пишу, лоцман на Миссисипи
рабства не знал. Капитан мог, стоя на мостике в ореоле своей кратковременной
власти, отдать лоцману пять-шесть приказаний, пока судно отходило от
пристани, а затем власть его кончалась. Достаточно было пароходу выйти в
реку, и он поступал в единоличное и бесконтрольное распоряжение лоцмана.
Последний мог делать с ним все что угодно, вести его как и куда
заблагорассудится и идти у самого берега, если считал такой курс наилучшим.
Все поступки лоцмана были абсолютно свободны; он не советовался ни с кем, ни
от кого не получал приказаний и вспыхивал, как порох, при самой невинной
попытке подсказать ему что-либо. Более того: закон Соединенных Штатов даже
запрещал ему слушаться приказаний или следовать советам, справедливо
полагая, что лоцман должен знать лучше кого бы то ни было, как вести
пароход. Он являлся каким-то новым королем, свободным от опеки, абсолютным
монархом, - абсолютным на деле, а не только на бумаге. Я видел
восемнадцатилетнего мальчишку, которой невозмутимо вел большой пароход,
казалось, на верную гибель, а пожилой капитан, понимая это, стоял молча тут
же, но не имел права вмешаться. Возможно, что в данном отдельном случае его
вмешательство было бы более чем уместно, но допустить это - значило бы
установить вреднейший прецедент. Легко представить себе, зная неограниченную
власть лоцмана, какой персоной он был в те далекие дни речного пароходства.
Капитан обращался с ним подчеркнуто любезно, а офицеры и команда - с
подчеркнутым уважением, и это особо почтительное отношение быстро
передавалось также и пассажирам.
По-моему, лоцманы были единственными людьми, которые не выказывали ни
малейшего смущения в присутствии путешественников из числа иностранных
владетельных особ. Да и то сказать, ведь людей, равных тебе по положению,
обычно не стесняешься.
В силу долголетней привычки командовать у лоцманов вошло в обыкновение
заменять любую просьбу приказанием. До сих пор мне как-то неприятно выражать
свое желание жалкой просьбой, вместо того чтобы бросить его в сжатой форме
команды.
В те давно минувшие дни на погрузку парохода в Сент-Луисе, на рейс до
Нового Орлеана и обратно и на выгрузку тратили в среднем около двадцати пяти
дней, из них семь или восемь пароход проводил в гаванях Сент-Луиса и Нового
Орлеана. И команда вся до одного человека работала что было сил, - вся,
кроме двух лоцманов; они ничего не делали и только разыгрывали из себя
кутящих джентльменов, получая за это те же деньги, что и на службе. Стоило
пароходу подойти к пристани Сент-Луиса или Нового Орлеана - они в тот же миг
сматывались на берег, и на пароходе уже не видали их вплоть до последнего
звонка, когда все было готово к отплытию.
Если капитану попадался лоцман с особенно высокой репутацией, он
всячески старался удержать его у себя. В те времена ставка лоцмана у
верховьев Миссисипи составляла четыреста долларов в месяц, но я знавал
капитана, который держал такого лоцмана на полном окладе целых три месяца
без дела, так как река замерзла. И надо помнить, что в те дешевые времена
четыреста долларов - это оклад почти фантастический. Не многие на берегу
получали такой оклад, а если получали, то все смотрели на них с чрезвычайным
уважением. Когда лоцманы с низовья или верховья реки попадали в наш
маленький миссурийский городок, их общества искали самые избранные
красавицы, и самые важные люди относились к ним с восторженным почтением.
Стоять в гавани, получая жалованье, - это было занятие, которое многие
лоцманы любили и ценили; особенно если они плавали по Миссури в дни расцвета
своей профессии (канзасские времена) и получали девятьсот долларов за рейс,
что равнялась примерно тысяче восьмистам долларам в месяц. Вот образчик
разговора тех времен. Владелец небольшого парохода с реки Иллинойс
обращается к двум расфранченным лоцманам с Миссури:
- Джентльмены, я выхожу в хороший рейс вверх по течению и хотел бы
заполучить вас примерно на месяц. Во сколько это обойдется?
- Тысяча восемьсот долларов каждому!
- Клянусь небом и землей! Берите мой пароход, давайте мне ваше
жалованье - и я еще поделюсь с вами!
Замечу мимоходом, что служащие с пароходов на Миссисипи внушали
уважение сухопутным жителям (да и сами себе, пожалуй, тоже) в зависимости от
достоинств своего парохода. Можно было, например, гордиться, если ты
числился в экипаже таких красавцев, как "Алек Скотт" или "Великий Могол".
Негры-кочегары, палубная прислуга и парикмахеры с этих пароходов были в
своем кругу важными персонами и сами прекрасно это знали. Один дюжий негр на
негритянском балу в Новом Орлеане разозлил остальных своим высокомерием и
чванством. Наконец один из распорядителей подскочил к нему и сказал:
- Да кто ты такой? Кто такой, желал бы я знать?
Обидчик, ничуть не смутившись, надулся от важности и, придав голосу
нечто, из чего явствовало, что он не зря так чванится, произнес:
- Кто я? Кто я такой? Вот я вам сию минуту скажу, кто я такой!
Чувствуйте вы, негры: я топлю большой котел на "Алеке Скотте"!
И этого было достаточно.
Парикмахером на "Великом Моголе" был бойкий молодой негр; он
подчеркивал свое важное положение с мягкой снисходительностью, и за ним
чрезвычайно ухаживали в том кругу, где он вращался. Юное цветное население
Нового Орлеана любило флиртовать в сумерки на скамейках по разным
переулочкам. Как-то вечером на одной из этих улочек кто-то подсмотрел и
подслушал следующую сцену. Негритянка средних лет высунула голову в разбитое
окно и закричала (с явным желанием, чтобы соседи ее услыхали и
позавидовали): "Эй, Мэри-Энн, сейчас же иди домой! Чего ты там развела
болтовню со всяким сбродом, когда тут сам парикмахер с "Великого Могола"
желает с тобой поговорить".
Выше я упомянул о том, что особое официальное положение лоцмана ставило
его вне всякой критики и избавляло от необходимости кому-либо подчиняться. И
тут я, конечно, не могу не вспомнить о Стивене У. Это был талантливый
лоцман, добрый малый, неутомимый рассказчик, обладавший смекалкой и юмором.
Он держался с дерзкой независимостью и чувствовал себя абсолютно
непринужденно среди старших, среди лиц, занимавших высокие посты, и даже
среди именитых богачей. Всегда у него была работа, но никогда он не скопил
ни гроша; умел, занимая деньги, уговорить кого угодно и был в долгу у всех
лоцманов и у большинства капитанов на реке. Он умел окружать таким блеском
самый несложный, самый пустячный маневр парохода, что людей охватывало
восхищение, - не всех, однако.
Он однажды пошел в рейс с добрым старым капитаном И. и был "освобожден
от обязанностей" в Новом Орлеане. Кто-то выразил удивление по этому поводу.
Капитан И. содрогнулся при одном упоминании имени Стивена и пропищал своим
дребезжащим тоненьким голоском приблизительно следующее:
- Нет, уж премного благодарен! Я такого сорвиголову у себя на пароходе
иметь не желаю! То есть ни за что на свете! Он ругается, поет, свистит,
орет; я не слыхал, чтобы индейцы так орали! Орет всю ночь; ему что день, что
ночь - все одно! И орет - так, без всякой причины, просто потому, что ему
это доставляет какое-то сатанинское удовольствие. Я ни разу не мог заснуть
как следует: вдруг он так начинал орать, что я в холодном поту вскакивал с
постели. Странный человек, очень странный! Никакого уважения ни к кому и ни
к чему. Он иногда называл меня "Джонни"! Да еще у него были скрипка и кошка.
Играл он отвратительно. А кошку это, по-видимому, сильно огорчало, и она
начинала дико мяукать. Никто не мог уснуть там, где был этот человек и его
"семейка". А бесшабашный какой! Это прямо-таки ни с чем не сравнимо! Хотите
верьте, хотите нет, но это так же верно, как то, что я сижу здесь перед
вами: вел он мой пароход через эти жуткие коряги у Чикота, да еще на всех
парах, а ветер при этом свистел, как все черти в аду! Мои помощники вам
подтвердят. И вот, сэр, пока он летел напрямик через все эти коряги, а я
трясся от страха и молился, он - лишиться мне языка, если вру! - сложил губы
трубочкой и стал насвистывать, - да-с, сэр, насвистывать: "Девицы Буффало,
придите вечерком, придите вечерком, придите вечерком", да еще с таким
спокойствием, как если бы мы участвовали в похоронной процессии, не будучи
сродни покойнику. А когда я сделал ему замечание, он улыбнулся мне
снисходительно, как ребенку, и посоветовал идти домой, быть паинькой и не
вмешиваться в дела старших*.
______________
* Если вспомнить, что власть капитана была пышной, но пустой
видимостью, а настоящая власть принадлежала лоцману, - в этой фразе было
нечто цинично-меткое и удачное в смысле формулировки. (Прим. автора).

Как-то один здорово скупой капитан поймал в Новом Орлеане Стивена,
когда тот был без работы и, как водится, без денег. Он упорно осаждал
Стивена, которому в то время приходилось туговато, и наконец уговорил его
поступить к нему на пароход за сто двадцать пять долларов в месяц, то есть
ровно на пол-оклада, причем капитан обещал не открывать секрета, чтобы вся
корпорация не стала презирать беднягу. Но не прошло и суток после выхода из
Нового Орлеана, как Стивен заметил, что капитан хвастает своей удачной
сделкой и что всем помощникам об этом рассказано. Стивен поморщился, но
ничего не сказал. К концу дня капитан вышел на мостик, посмотрел кругом и
страшно удивился. Он вопросительно поглядел на Стивена, но тот насвистывал
как ни в чем не бывало и делал свое дело. Капитану явно было не по себе; он
постоял и раза два, по-видимому, очень хотел сделать какое-то замечание, но
речной этикет научил его избегать такой поспешности, и он промолчал.
Потоптавшись и поволновавшись еще немного, он удалился в свои апартаменты.
Но вскоре он снова появился, еще более растерянный, чем прежде. Наконец он
решился заметить весьма почтительно и осторожно:
- Вода стоит довольно высоко, - правда, сэр?
- Я думаю! Без малого из берегов не вышла - это ли не высоко!
- Течение тут как будто довольно сильное, а?
- И не говорите. Не то что довольно сильное, а просто бьет, как из-под
мельничного колеса.
- А разве у берега оно не тише, чем тут, на середине?
- Да, пожалуй потише: но ведь чем больше бережешь пароход, тем лучше.
Здесь он в безопасности. Дна ему не достать, будьте уверены.
Капитан удалился. Вид у него был в достаточной степени унылый. При
таких темпах ему, по-видимому, предстояло умереть в преклонном возрасте,
прежде чем его судно доберется до Сент-Луиса. На следующий день он снова
вышел на палубу и снова увидел, что Стивен, насвистывая тот же безмятежный
мотив, неуклонно идет серединой реки, преодолевая мощное течение Миссисипи.
Это уже становилось серьезным. У самого берега шел другой, менее
быстроходный пароход и, скользя по тихой воде, упорно нагонял их. Он пошел к
протоке у острова, а Стивен продолжал держаться середины реки. Капитан
больше не мог молчать. Он сказал:
- Мистер У., разве эта протока не сокращает путь на порядочный кусок?
- Полагаю, что так, но наверняка сказать не берусь.
- Не беретесь? Да разве там не достаточно воды, чтобы пройти ее сейчас?
- Как будто достаточно, но я не вполне в этом уверен.
- Честное слово, это странно! Отчего же лоцманы того вон парохода
сейчас входят в протоку? Неужели вы хотите сказать, что знаете меньше, чем
они?
- Они! Что ж, они получают двести пятьдесят долларов! Да вы не
беспокойтесь: я знаю ровно столько, сколько полагается знать человеку с
окладом в сто двадцать пять долларов!
И капитан сдался.
Через пять минут Стивен несся по протоке, показывая пароходу-сопернику
двухсотпятидесятидолларовые пятки.


Однажды на "Алеке Скотте" мой начальник, мистер Б., осторожно проползал
через узкое место у Кошкина острова; лотовые были выставлены с обоих бортов,
и все следили затаив дыхание. Капитан, нервный и чересчур осторожный
человек, молчал, пока мог, но наконец его прорвало, и он закричал с мостика:
- Ради всего святого прибавьте ходу, мистер Б., прибавьте ходу! Он
никогда не возьмет перекат на таком ходу!
По невозмутимому виду мистера Б. можно было подумать, что ему вообще
никакого замечания не сделали. Но через пять минут, когда опасность миновала
и необходимость в промерах отпала, он дал волю своим чувствам и осыпал
капитана руганью. Кровопролития не последовало, но только потому, что
капитан осознал свою вину; вообще-то он был не из тех людей, что спокойно
выслушивают замечания.
Теперь, когда я подробно описал сущность лоцманской науки и рассказал
также о месте, которое лоцман занимает среди пароходного персонала, мне
кажется уместным упомянуть об организации, созданной некогда лоцманами для
защиты своих интересов. Она была тем замечательна и любопытна, что стала
одной из самых спаянных, крепких и деловых коммерческих организаций,
когда-либо создававшихся людьми.
Долгое время оклад лоцмана равнялся двумстам пятидесяти долларам в
месяц; но, как ни странно, с увеличением числа пароходов и с ростом торговли
оклады стали постепенно падать. Причину угадать нетрудно. Слишком много
лоцманов было "настряпано". Каждому было приятно иметь "щенка" - рулевого,
который годика два бесплатно делал самую трудную работу, в то время как его
учитель сидел на высоком табурете и курил; у всех капитанов и лоцманов были
сыновья и племянники, желавшие стать лоцманами.
Постепенно вышло так, что почти у каждого лоцмана на реке был свой
рулевой. Когда он успевал как следует выучиться, его проверяли два опытных
лоцмана, и они могли раздобыть ему лоцманское свидетельство, дав свои
подписи на прошении, направленном правительственному инспектору Соединенных
Штатов. Больше ничего не требовалось; обычно никаких вопросов не предлагали
и никаких проверок больше не устраивали.
Так вот эта растущая стая новых лоцманов стала сбивать цены, чтобы
заполучить место. Рыцари штурвала, по-видимому, слишком поздно поняли свою
ошибку. Ясно было, что надо что-нибудь предпринять, и притом поскорее; но
что же можно было сделать? Сплоченная организация. Только она могла помочь.
Но создать ее казалось немыслимым; и потому об этом поговорили, поговорили и
бросили. Казалось, что тот, кто первым начнет это дело, обязательно себя
погубит. Но в конце концов с десяток самых смелых и частью самых лучших
лоцманов решились на этот шаг и взяли на себя весь риск. Они получили
специальное разрешение на организацию облеченного широкими полномочиями
общества под названием Лоцманская ассоциация взаимопомощи, выбрали
правление, собрали капитал, определили размер оклада для членов Ассоциации в
двести пятьдесят долларов в месяц и разъехались по домам, так как их всех
немедленно уволили. Однако в их уставе были две-три незаметные, пустяковые
статьи, в которых крылся залог роста этой Ассоциации. Например, каждый член
союза, имевший хорошую репутацию, получал во время безработицы пособие в
двадцать пять долларов в месяц. В плохой (летний) сезон это привлекло в
Ассоциацию одного за другим нескольких новоиспеченных лоцманов. Лучше
получать двадцать пять долларов, чем умирать с голоду; вступительный взнос
был всего двенадцать долларов, а членских взносов с безработных не брали.
Вдовы членов союза получали - в том случае, если умерший пользовался
хорошей репутацией, - также двадцать пять долларов в месяц и некоторую сумму
на каждого ребенка. Кроме того, Ассоциацией оплачивались расходы по
похоронам. И это окрылило надеждами всех престарелых, забытых лоцманов по
всей долине Миссисипи. Они приезжали с ферм, из глухих деревушек - отовсюду;
они приходили на костылях, их доставляли в тележках и на носилках - лишь бы
добраться до Ассоциации. Они вносили свои двенадцать вступительных долларов
и сразу начинали получать пенсию в двадцать пять долларов и составлять себе
похоронную смету.
Мало-помалу все бесполезные, беспомощные лоцманы и с десяток
первоклассных вошли в Ассоциацию, а девять десятых лучших лоцманов не вошли
в нее и над ней потешались. Она была посмешищем всей реки. Каждый подшучивал
над статьей, согласно которой член Ассоциации должен был вносить ежемесячно
десять процентов жалованья в кассу Ассоциации, тогда как в нее вступившие
бойкотировались и никто не брал их на работу. Все насмешливо благодарили
Ассоциацию за то, что она убрала с дороги всех никудышных лоцманов и
очистила поле деятельности для лучших и достойнейших, и не только за это
благодарили, но и за результаты, естественно воспоследовавшие. Они
выразились в постепенном повышении окладов, когда началось горячее время. Со
ста долларов в месяц оклады поднялись до ста двадцати пяти, и далее - до ста
пятидесяти; и было очень приятно насмешливо рассуждать о том, что прекрасное
достижение это принадлежит группе лиц, из которых никто не может
воспользоваться его выгодами, хотя бы и в ничтожной доле. Некоторые шутники
даже заходили в помещение Ассоциации и развлекались тем, что дразнили членов
союза, снисходительно предлагая место рулевого на один рейс, чтобы они могли
взглянуть, какой вид у позабытой ими реки. И все же Ассоциация была довольна
или, во всяком случае, не подавала виду, что чем-то недовольна. Время от
времени она заполучала лоцмана, которому "не повезло", и вносила его в свой
список; и эти новые вступления были особенно ценны, так как это были хорошие
лоцманы: все менее хорошие уже были вовлечены раньше. С разгаром сезона
жалованье постепенно повысилось до двухсот пятидесяти долларов (ставка
Ассоциации), и эта цифра прочно закрепилась; и все-таки членам Ассоциации
это не принесло никакой пользы, потому что их никто не нанимал. Над
Ассоциацией потешались и веселились по этому поводу бесконечно. Не было
конца издевательствам, которые претерпевала эта бедная мученица.
Однако цыплят по осени считают. Подходила зима, количество торговых
сделок удвоилось, утроилось, и целая лавина пароходов с Иллинойса, Миссури и
Верхней Миссисипи ринулась искать счастье в торговле с Новым Орлеаном. На
лоцманов сразу появился громадный спрос, не соответствовавший предложению.
Наступило время мести. Горькую пилюлю пришлось проглотить капитанам и
судовладельцам, когда они увидели себя вынужденными принимать на работу
членов Ассоциации, но иного выхода не было. Однако никто из отщепенцев не
предлагал своих услуг. Предстояло проглотить пилюлю еще более горькую: надо
было пойти к ним просить их услуг. Капитану X. первому пришлось это сделать,
а он-то пуще всех издевался над Ассоциацией. Он выискал одного из лучших
лоцманов Ассоциации и сказал:
- Ну, ребята, пока что ваша взяла! Сдаюсь и всячески иду вам навстречу.
Пришел пригласить вас, лоцман; берите ваши вещи и сейчас же на пароход. Я
собираюсь выйти в двенадцать часов.
- Уж не знаю, как быть! Кто будет моим напарником?
- Я взял И.С. А что?
- Я с ним не пойду. Он не член Ассоциации.
- Что?..
- Да то самое.
- Вы хотите сказать, что не желаете стоять у штурвала с одним из лучших
и старейших лоцманов реки, потому что он не член вашей Ассоциации?
- Вот именно.
- Ну и зазнались же вы! Я считал, что оказываю вам любезность, а теперь
начинаю думать, что мне как будто придется просить об одолжении. Вы
действуете согласно какой-нибудь статье устава?
- Да.
- Покажите мне ее.
Они зашли в помещение Ассоциации, секретарь быстро удовлетворил
любознательность капитана, и тот проговорил:
- Но что же мне делать? Я нанял мистера С. на весь сезон.
- Я вас выручу, - сказал секретарь, - я дам вам лоцмана, который пойдет
с вами. В двенадцать часов он будет на борту.
- Но если я рассчитаю С., он потребует с меня жалованье за весь сезон.
- Ну, уж это дело ваше и мистера С., капитан. Мы не можем вмешиваться в
ваши частные дела.
Капитан бушевал, но тщетно. В конце концов ему пришлось рассчитать
мистера С., заплатить ему около тысячи долларов и взять на его место лоцмана
из Ассоциации. Теперь начинала посмеиваться другая сторона. С тех пор что ни
день, то новая жертва; каждый день какой-нибудь возмущенный капитан со
слезами и проклятием рассчитывал своего любимца - не члена союза - и
устраивал в его каюте одного из членов ненавистной Ассоциации. Очень скоро
безработных не членов Ассоциации набралось достаточное количество, хотя дела
шли очень оживленно и в их услугах весьма нуждались. Положительно пришла
очередь другой стороны издеваться: роли переменились. Уволенным жертвам,
вместе с капитанами и судовладельцами, стало не до смеха; они в бешенстве
грозились отомстить, когда кончится сезон.
Вскоре посмеиваться могли только судовладельцы и команды тех пароходов,
где оба лоцмана были не членами Ассоциации. Но их триумф длился недолго. И
вот почему: одно из строжайших правил Ассоциации гласило, что ее члены
никогда, ни при каких обстоятельствах не должны давать информацию о
фарватере "посторонним". К этому времени половина пароходов обслуживалась
исключительно членами союза, а другая только исключительно "посторонними".
На первый взгляд казалось, что если разговор идет о запрещении давать
сведения, то обе партии окажутся в одинаковых условиях. Но дело обстояло
иначе. В каждом большом городе, по всей реке, пароходы причаливали не
непосредственно к пристани, а к специальной "причальной барже". В ней
складывался груз для транспорта, а в каютах ее ночевали ожидающие пассажиры.
На каждой такой барже-пристани правление Ассоциации поместило ящик, типа
почтового, с особым замком; такие замки употреблялись исключительно почтовым
ведомством Соединенных Штатов. Это был замок почтовых сумок,
неприкосновенный государственный атрибут. После долгих просьб и уговоров
правительство разрешило Ассоциации ввести у себя такие замки. Каждый член
Ассоциации имел ключ, отпирающий упомянутые ящики. Когда члена Ассоциации
кто-нибудь незнакомый спрашивал о фарватере, он смотрел, есть ли у того
человека в руке такой ключ, - его держали по-особенному, и он являлся своего
рода членским билетом Ассоциации (успех Ассоциации в Сент-Луисе и Новом
Орлеане дал возможность открыть с десяток новых отделений во всех окрестных
пароходных центрах), и если незнакомец в свою очередь не вынимал такой же
ключ и не держал соответствующим образом - его вопрос вежливо игнорировали.
От секретаря Ассоциации каждый член союза получал пачку прямо-таки роскошных
бланков - на отличной бумаге, с тщательно разграфленными напечатанными
заголовками; заголовки были, примерно, такие: