КНИГА ВТОРАЯ ГЛАВА I
 

    ЛОРА ПОЛЬЗУЕТСЯ УСПЕХОМ В ВАШИНГТОНЕ



У женщин всякие есть плутни и уловки,
Чтоб из мужчин, из простофилей, вить веревки:
Как пчелы к сахару - так женщины к нам льнут,
Заманят, обольстят, вкруг пальца обведут.

Чосер.

Вашингтон Хокинс был в безмерном восторге от своей красавицы сестры.
Она всегда была королевой в родном краю, говорил он, но тогдашний блеск ее
- ничто перед нынешним, когда она одета так богато, по последней моде.
- Тебе верить нельзя, Вашингтон, ты мой брат и потому слишком
пристрастен. Другие, наверно, будут не так снисходительны.
- Ну уж нет! Вот увидишь! Ни одна женщина в Вашингтоне не сравнится с
тобой, Лора. Через неделю-другую ты станешь знаменитостью. Все захотят с
тобой познакомиться. Вот подожди, сама увидишь.
В глубине души Лора очень хотела, чтобы его пророчество сбылось;
втайне она надеялась, что так оно и будет, - ведь здесь, в столице, она
осматривала критическим взором каждую встречную женщину - и убеждалась, что
нимало им не уступает.
Недели две Вашингтон изо дня в день повсюду разъезжал с сестрой и
знакомил ее с достопримечательностями столицы. Вскоре Лора уже чувствовала
себя здесь как дома; понемногу она избавлялась от той доли провинциальной
застенчивости, что привезла из Хоукая, и начала чувствовать себя гораздо
свободнее в обществе выдающихся личностей, которых встречала за столом у
Дилуорти. С тайным удовольствием подмечала она изумление и восхищение,
неизменно появлявшиеся на всех лицах, едва она входила в гостиную в своем
вечернем туалете; ее радовало, что гости сенатора то и дело обращаются к
ней; с удивлением она убедилась, что видные государственные деятели и
прославленные воины, как правило, не изъясняются возвышенным языком земных
богов - напротив, разговоры их почти всегда бесцветны и плоски; и как
приятно было обнаружить, что сама она говорит остроумно, подчас блестяще, -
иные ее удачные выражения даже подхватывают в этом избранном обществе и
передают из уст в уста.
Начались заседания конгресса, и чуть не каждый день Вашингтон провожал
Лору на особую галерею, предназначенную для дам - жен или родственниц
конгрессменов. Тут поле битвы было шире и соперниц много больше, и все же
Лора видела, что множество взглядов обращается к ней и то один, то другой
из присутствующих указывает на нее соседу; она была не так глупа, чтоб не
заметить, что иные ораторы, помоложе, обращают свои речи столько же к ней,
как к самому председателю, если не больше; и ей польстило, что некий
молодой франт - сенатор из Айовы - тотчас вышел на открытое место перед
столом председателя и выставил ноги для всеобщего обозрения, едва она
появилась на галерее, - а Лора слышала уже не раз, что обычно сей франт
предпочитает задирать ноги на стол и любоваться ими самолично, эгоистически
забывая о том, что и другие хотят насладиться этим зрелищем.
На Лору посыпались приглашения, и вскоре она прочно вошла в столичное
общество. "Сезон" был в разгаре, первый торжественный прием не за горами, -
речь идет о приеме, куда приглашают лишь избранных.
К этому времени сенатор Дилуорти окончательно убедился, что он ничуть
не ошибся в этой провинциалочке из штата Миссури: без сомнения, ей не будет
равных на том поприще, которое он ей уготовал, - а потому вполне правильно
и благоразумно позаботиться о том, чтобы она выступила во всеоружии. Итак,
сенатор прибавил к гардеробу Лоры новые, еще более пышные наряды и
подкрепил их очарование новыми драгоценностями, - это был заем под
предстоящую продажу земли Хокинсов.
Первый торжественный прием состоялся в особняке одного из членов
кабинета министров. К десяти часам, когда явились сенатор и Лора, тут было
уже полно народу, а негр в белых перчатках впускал все новых и новых
гостей. В комнатах ослепительно сияли газовые рожки и жара была страшная.
Хозяин и хозяйка встречали гостей на пороге. Лору представили им, и тотчас
ее подхватил поток пышно одетых, декольтированных, сверкающих
драгоценностями дам и затянутых во фраки мужчин в белых лайковых перчатках;
куда бы она ни пошла, всюду ее провожал гул восхищения, глубоко отрадный ей
- столь отрадный, что на мраморно-белом лице ее проступил румянец и оно
стало еще прекраснее...
- Кто это? - слышала она. - Как хороша! Это новая красавица с Запада!
- и прочее в том же духе.
Стоило ей остановиться, и ее тотчас окружали министры, генералы,
конгрессмены и всякие видные особы. Их знакомили с Лорой, а затем неизменно
следовал весьма оригинальный вопрос:
- Как вам нравится Вашингтон, мисс Хокинс?
И за ним другой вопрос, не менее оригинальный:
- Вы здесь впервые?
Когда обе эти волнующие темы оказывались исчерпаны, разговор обычно
входил в более спокойное русло, но то и дело прерывался, ибо Лоре
представляли новых знакомых, и те вновь задавали ей вопросы о том, как ей
понравилась столица и бывала ли она здесь прежде. Так добрый час, а то и
больше, "герцогиня" двигалась в этой давке, точно по седьмому небу, не
помня себя от счастья. Теперь конец всем ее сомненьям, теперь она знает -
она покорит всех и вся! Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо - к Лоре
пробирался Гарри Брайерли, взгляд его, если можно так выразиться, громко
говорил о том, как он рад этой встрече.
- Какое счастье! Скажите, дорогая мисс Хокинс...
- Тс-с! Я знаю, о чем вы сейчас спросите. Да, мне нравится Вашингтон,
очень, очень нравится!
- Но я хотел спросить...
- Да, да, я вам отвечу сию минуту. Я здесь впервые. По-моему, вы и
сами это знаете.
И сейчас же людской водоворот унес ее от Гарри Брайерли.
"Что она этим хотела сказать? Ну, конечно, ей нравится Вашингтон, - я
не такой осел, чтоб спрашивать ее об этом. А что она здесь впервые - фу ты
пропасть, да ведь она же знает, что мне-то это известно! Уж не думает ли
она, что я стал круглым дураком? Забавная девушка, право. А как все вокруг
нее увиваются! С этого дня она станет признанной королевой Вашингтона.
Прежде чем кончится этот дурацкий вечер, она перезнакомится со всеми
важными шишками, сколько их есть в городе. И ведь это только начало. Что
же, я всегда говорил, что она может быть козырем в этой игре... да, да! Она
будет кружить головы мужчинам, а я - женщинам. Отличная выйдет пара на
здешней политической арене. Я и четверти миллиона не взял бы за то, что я
могу сделать вот в эту сессию, - право слово, не взял бы. Однако... это мне
уже не нравится! Секретарь посольства - совершенное ничтожество... а она
ему улыбается, как будто он... а теперь адмиралу! А теперь озаряет улыбкой
надутого осла - депутата от Массачусетса... этакий выскочка, фабрикант
лопат и заступов, засаленный пиковый валет!.. Не нравится мне это. Она,
видно, даже не вспоминает обо мне... ни разу и не поглядела в мою сторону.
Ладно, моя райская птичка, продолжай в том же духе, если тебе угодно. Но
только знаю я вас, женщин. Вот я сейчас тоже начну улыбаться направо и
налево - поглядим, как тебе это понравится!"
Гарри Брайерли и впрямь начал "улыбаться направо и налево" и пробрался
поближе к Лоре, чтобы посмотреть, как это на нее подействует, но хитрость
не удалась: тщетно пытался он привлечь внимание Лоры. Она, видно, совсем
его не замечала, а потому Гарри не мог флиртовать весело и непринужденно,
разговор его был отрывочен, бессвязен; он почти не смотрел на своих
кокетливых собеседниц и чувствовал себя ужасно несчастным, досада и
ревность одолевали его. Наконец он отказался от своей затеи, прислонился
плечом к колонне и, надувшись, следил за каждым шагом Лоры. За ним из толпы
гостей, в свою очередь, следила не одна пара прекрасных глаз, но Гарри
этого не замечал. Он был поглощен другим: в глубине души он клял себя -
каким же он был самовлюбленным остолопом! Всего час назад он собирался
взять эту провинциалочку под свое покровительство, показать ей настоящую
жизнь, насладиться ее удивлением и восторгом - я вот она по уши погрузилась
в столичные чудеса и освоилась с ними чуть ли не лучше его самого. И снова
он злится и негодует:
"Ну вот, теперь она строит глазки старому "брату Валааму", а он... уж
наверно он приглашает ее на молитвенное собрание в конгрессе... пусть уж
старик Дилуорти сам позаботится о том, чтобы она не упустила этого
развлечения... А теперь она кокетничает со Спларджем от штата Нью-Йорк... а
теперь - с Беттерсом из Нью-Хэмпшира, а теперь - с вице-президентом!.. Ну,
я могу и удалиться. Хватит с меня!"
Но он не ушел. Он добрался было до двери - и тотчас, проклиная свое
малодушие, стал проталкиваться обратно, чтобы еще разок взглянуть на Лору.
Около полуночи гостей пригласили ужинать, и толпа двинулась в
столовую, где длиннейший стол был накрыт словно для роскошного пиршества,
но оказалось, что все эти блюда куда приятнее на вид, чем на вкус. Дамы
рядами расселись вдоль стен, собрались тут и там в кружки; чернокожие слуги
наполняли бокалы и раскладывали закуски по тарелкам, а мужчины сновали взад
и вперед, передавая их представительницам прекрасного пола. Гарри взял
мороженого и, стоя вместе с другими мужчинами у стола, ел и прислушивался к
гулу голосов.
Из обрывков разговора он узнал о Лоре немало неожиданного. Оказалось,
она из очень хорошей, известной на Западе семьи; прекрасно образованна;
очень богата и получит в наследство обширные земли; не то чтобы чересчур
набожна, но христианка в самом полном и истинном значении этого слова, ибо
посвятила себя прекрасному, благородному делу, а именно - жертвует все свои
поместья, чтобы возвысить дух угнетенных и заблудших негров и направить их
на путь светлый и праведный. Гарри заметил, что тот, кто выслушал всю эту
историю, немедля ее повторил ближайшему соседу, а этот сразу же передал ее
дальше. И так она обошла всех мужчин и перекинулась к дамам. Гарри не мог
проследить ее источников и так и не понял, кто первый пустил этот слух.
Одна мысль бесила его: почему он давным-давно не приехал в Вашингтон и
не постарался очаровать Лору, пока она не успела оглядеться и была здесь
всем чужой! А он-то вместо этого понапрасну болтался в Филадельфии - и,
пожалуй, упустил случай!
Еще только один раз за весь вечер Гарри улучил минуту, чтобы опять
поговорить с Лорой, - и тут, впервые за много лет, веселая самоуверенность
изменила ему, язык утратил всегдашнюю бойкость, и Гарри, к немалому своему
удивлению, совсем оробел. Он рад был унести ноги, забраться в укромный
уголок, чтобы втайне, без свидетелей, презирать себя и понемногу вновь
обрести свой всегдашний петушиный задор.
Лора вернулась домой усталая, но взволнованная и счастливая, и сенатор
Дилуорти был очень доволен. На другое утро он называл ее "дочь моя" и дал
ей денег "на булавки", как он выразился; Лора послала сто пятьдесят
долларов матери и дала немного взаймы полковнику Селлерсу. Затем сенатор
долго беседовал с Лорой наедине, развернул перед нею некоторые свои планы,
касающиеся блага отечества, и веры, и бедных, и трезвенности, и объяснил
ей, как она может содействовать ему в осуществлении этих достойных и
благородных замыслов.