ГЛАВА XVI
 

    ЛОРА В ГРОБНИЦЕ



- Mana qo c'u x-opon-vi ri v'oyeualal, ri v'achihilal!
ahcarroc cah, alicarroc uleu! la quitzih varal in camel,
in zachel varal chuxmut cah, chuxmut uleu!

"Rabinal-Achi"*.
______________
* "Отвагой и силой я ничего не достиг! Увы, услышьте меня, земля и
небо! Неужели я должен умереть, должен умереть здесь, между небом и
землей!" - "Рабинал-Ачи". (На языке киче.)

Прежде всего Филип постарался извлечь Гарри из Гробницы. В первый же
день он добился разрешения увидеться с другом в присутствии тюремщика и
убедился, что наш герой изрядно пал духом.
- Никогда не думал, что попаду в такое место, - пожаловался Гарри. -
Это неподходящее место для порядочного человека, тут понятия не имеют о
том, как надо обращаться с джентльменом. Ну что это за пища! - И он указал
Филипу на тюремный обед, к которому так и не притронулся. - Говорят, я
задержан в качестве свидетеля, а я провел ночь среди головорезов и жуликов.
Хорош я буду свидетель, если поживу месяц в такой компании.
- Нет, ты мне скажи, что за нелегкая понесла тебя в Нью-Йорк с Лорой?
- спросил Филип. - Чего ради ты с нею поехал?
- Как чего ради? Это она хотела, чтобы я поехал. Я ничего не знал про
этого проклятого Селби. Она сказала, что у нее там дела, связанные с
законом об университете. Я понятия не имел, зачем она меня тащит в этот
чертов отель. Она, наверно, знала, что все южане там останавливаются, и
рассчитывала найти там своего Селби. Ох, до чего я жалею, что не послушал
тебя! Теперь меня газеты так пропечатают, как будто я сам убил человека.
Она сущий дьявол, эта Лора. Видел бы ты, как она была мила со мной. Экий я
осел!
- Ну, я не намерен злословить о бедняге, когда она сидит в тюрьме. Но
прежде всего надо тебя отсюда вытащить. Во-первых, я привез с собой ее
записку к тебе, а кроме того, говорил с твоим дядей и объяснил ему
начистоту, как было дело. Он скоро будет здесь.
Дядя приехал, прибыли и друзья Гарри, и весь день так наседали на
высшее начальство, что Гарри выпустили, обязав по первому требованию
явиться в качестве свидетеля. Едва тюрьма скрылась за углом, Гарри, верный
себе, мгновенно воспрянул духом и настоял на том, чтобы угостить Филипа и
всех приятелей поистине королевским ужином у Дельмонико, - выходка, быть
может, простительная, если подумать, какое он испытывал облегчение, - и
проделал он все это с обычной своей неугомонной щедростью. Гарри заказал
ужин, и, пожалуй, излишне упоминать, что по счету уплатил Филип.
Ни тому, ни другому не хотелось и пытаться посетить в этот день Лору,
и она не видела ни души, если не считать репортеров, пока ее не навестили
брат и полковник Селлерс, примчавшиеся из Вашингтона.
Они нашли Лору в камере, в верхнем ярусе женского отделения. Камеры
здесь были несколько просторнее, чем в мужском отделении, - примерно восемь
на десять футов, может быть, немного длиннее. И пол и стены - все каменное,
потолок сводчатый. Узкое, точно щель, оконце в своде пропускало свет, и
только через него проникал в камеру свежий воздух; когда оно было открыто,
сюда без помехи попадал и дождь. Тепло шло только из коридора, когда дверь
туда приоткрывали, в самой же камере стоял пронизывающий холод, а в это
время года было еще и сыро. Выбеленная и опрятная, она все же слегка
отдавала особым тюремным запахом; всю обстановку составляла узкая железная
койка с соломенным тюфяком, покрытая не слишком чистыми одеялами.
Когда надзирательница ввела полковника Селлерса в камеру, он не
совладал с собой - слезы потекли по его щекам, и голос дрожал так, что
полковник едва мог говорить. Вашингтон не в силах был вымолвить ни слова;
он глядел то на сестру, то на несчастных арестанток, проходивших по
коридору, и взгляд его выражал безмерное отвращение. Одна Лора оставалась
спокойной и сдержанной, хотя ее, пожалуй, и тронуло горе обоих друзей.
- Ты здесь удобно устроилась, Лора? - выговорил наконец полковник.
- Как видите, - ответила она. - Не могу сказать, чтоб уж очень удобно.
- Ты зябнешь?
- Замерзаю. Каменный пол прямо как лед. Когда ступишь на него,
пробирает до костей. Приходится сидеть на постели.
- Бедняжка! Бедняжка! А кормят сносно?
- Я не голодна. Мне ничего не хочется. А это я есть не могу.
- О господи! - сказал полковник. - Какой ужас! Но не падай духом,
дорогая, не падай духом! - И голос его оборвался.
- Нет, мы не покинем тебя, - продолжал он потом. - Мы все для тебя
сделаем. Я знаю, ты не хотела его убить. Это, конечно, был приступ безумия,
знаешь, или что-то в этом роде. Ты прежде ничего такого не делала.
Лора слабо улыбнулась:
- Да, правда, что-то в этом роде. Налетело, как вихрь. Он был негодяй,
вы ведь ничего не знаете.
- Я предпочел бы сам его убить - на дуэли, по всем правилам. Жаль, что
не убил. Но ты не горюй. Мы тебя вызволим - достанем лучшего защитника;
нью-йоркские адвокаты все могут, я читал о таких случаях. А теперь надо
устроить тебя поудобнее. Мы привезли кое-что из твоего платья. Что еще тебе
нужно?
Лора сказала, что ей хотелось бы получить простыни для постели,
коврик, чтобы можно было не становиться на каменный пол, и пусть ей
присылают приличную еду; и хорошо бы несколько книг, бумагу и чернила, если
здесь позволяют писать. Полковник и Вашингтон обещали доставить все что
нужно и затем горестно простились, - судя по всему, куда больше опечаленные
положением преступницы, чем она сама.
Уходя, полковник пообещал надзирательнице, что если она немного
позаботится о Лоре, она на этом ничего не потеряет; а стражу, выпускавшему
их, сказал покровительственно:
- У вас солидное заведение, оно делает Нью-Йорку честь. У меня тут
друг... мы с вами еще увидимся, сэр.
На другой день в газетах появились еще кое-какие сведения из жизни
Лоры, расцвеченные и раздутые репортерским красноречием. Некоторые из них
бросали зловещий свет на прошлое полковника Селби и рисовали Лору
прекрасной мстительницей за поруганную честь; другие же изображали Лору
навязчивой любовницей и кровожадным зверем. Нанятые для Лоры адвокаты, едва
успев повидаться со своей подзащитной, положили конец ее встречам с
репортерами, но это не помешало, а скорее способствовало появлению то
здесь, то там новых газетных заметок, рассчитанных на то, чтобы вызвать
сочувствие к бедной девушке.
Не обошлось без "морали", которую выводили из случившегося крупнейшие
газеты; каждая толковала событие на свой лад, и Филип сохранил три или
четыре вырезки, которые ему особенно понравились. Позднее он часто читал их
вслух своим друзьям и просил угадать, из какой газеты сделана каждая
вырезка. Одна статья, отличавшаяся простотой стиля, начиналась так:

"История никогда не повторяется, но калейдоскопически пестрые картины
живописного настоящего порою как бы состоят из осколков древних преданий.
Вашингтон - не Коринф, и Лаис, прекрасная дочь Тимандры, быть может, и не
была предшественницей восхитительной Лоры из плебейского рода Хокинсов, но
ораторы и государственные мужи, покупавшие благосклонность одной, были,
должно быть, столь же неподкупны, как наши республиканские деятели, которых
ныне наставляют, как любить и как голосовать, нежные уста деятельницы
вашингтонских кулуаров; и, возможно, современная Лаис никогда не покинула
бы столицу, найдись там хоть один американский Ксенократ, который устоял бы
перед ее чарами. Но тут сходство кончается. Лаис, бежавшая с юным
Гипостратом, была убита женщинами, что завидовали ее очарованию, а Лора,
бежавшая в свою Фессалию с юным Брайерли, убивает другого своего любовника
и мстит за все обиды, нанесенные представительницам ее пола".

В другой газете редактор начал свою статью не с таких лирических
красот, но с не меньшей силой. Закончил же он так:

"До прекрасной, неотразимой и демонической Лоры Хокинс и до беспутного
полковника разбитой армии, пожавшего лишь то, что он посеял, нам нет дела.
Но когда поднимается занавес над этой ужасной трагедией, мы мельком
заглядываем в жизнь нашей столицы при нынешнем правлении - и зрелище это не
может не вызвать у нас глубокой тревоги за судьбы нашей республики".

Третья газета рассуждала на ту же тему в ином тоне. В статье
говорилось:

"Наши неоднократные предсказания сбылись. Мы не раз указывали на то,
сколь широко распространились в высших кругах американского общества
пагубные идеи, - и вот еще одно наглядное тому подтверждение. Самое имя
нашего города стало звучать укором. Быть может, мы хотя бы отчасти помогаем
предотвратить окончательное его падение, решительно обличая Великие
Мошенничества; наперекор всему, мы и впредь будем утверждать, что пора
восстановить в правах попираемые законы, охраняющие человеческую жизнь,
чтобы человек по крайней мере среди бела дня мог ходить по улицам или
переступать порог общественных зданий, не рискуя получить пулю в лоб".

Четвертая газета начинала так:

"Исчерпывающая полнота, с которой мы сегодня утром сообщаем нашим
читателям все подробности убийства полковника Селби Лорой Хокинс, является
чудом современной журналистики. Все дальнейшие расследования едва ли смогут
дополнить нарисованную нами картину. Это - старая, как мир, история.
Красивая женщина хладнокровно застрелила своего неверного любовника; и,
несомненно, со временем мы узнаем, что если она и не совсем безумна, то, во
всяком случае, действовала в состоянии так называемого "временного
помешательства".

Можно без преувеличения сказать, что первые газетные вести о
разыгравшейся трагедии вызвали едва ли не всеобщую ярость и озлобление
против заключенной в Гробнице преступницы, и сообщения о ее красоте лишь
разжигали негодование. Выходило так, что на свою красоту и на свой пол она
и рассчитывала, бросая вызов закону, - и все горячо надеялись, что закон ее
покарает.
Но у Лоры были и друзья, и в их числе люди весьма влиятельные. Она
знала слишком много тайн и, быть может, от нее зависело слишком много
репутаций. Кто возьмется судить о мотивах людских поступков? В самом деле,
почему бы нам и не пожалеть женщину, чья блестящая карьера так внезапно
оборвалась несчастьем и преступлением? Тем, кто хорошо знал Лору в
Вашингтоне, могло показаться невероятным, что столь обворожительная женщина
замышляла убийство, и, возможно, они охотно прислушивались к чувствительным
разговорам о временном помрачении ума - следствии несчастной любви.
Сенатор Дилуорти, разумеется, был сильно потрясен, но исполнен
снисхождения к грешнице.
- Все мы в некий час предстанем перед богом и будем нуждаться в
милосердии, - сказал он. - Лора, живя в моем доме, была примерной особой -
приветливой, ласковой, правдивой; быть может, она чересчур любила веселье и
не слишком часто ходила в церковь, но она была женщиной строгих правил.
Возможно, в ее жизни имели место события, о которых мне ничего не известно,
но она не дошла бы до такой крайности, если бы оставалась в здравом уме.
К чести сенатора надо сказать, что он искренне хотел помочь Лоре и ее
родным в час этого тяжкого испытания. Лора и сама была не без средств, ибо
в Вашингтоне деятель кулуаров зачастую более удачлив, нежели проситель, и
вполне могла окружить себя роскошью, чтобы смягчить суровость тюремной
жизни. Деньги помогли и родным перебраться поближе к ней, и кто-нибудь из
них каждый день ее навещал. Нежные заботы матери, ее детски откровенное
горе и непоколебимая вера в невиновность дочери трогали даже нью-йоркских
тюремщиков, привычных к душераздирающим сценам.
Миссис Хокинс кинулась к дочери, как только получила деньги на дорогу.
У нее не нашлось для Лоры ни слова упрека - лишь нежность и жалость. Она
ничего не могла поделать со страшной реальностью: Лора убила человека; но
ей было довольно того, что при первой же встрече Лора сказала: "Я сама не
знала, что делаю, мама". Она сняла квартирку по соседству с Гробницей и
посвятила всю себя заботам о Лоре, словно та и вправду была ей родной
дочерью. Если бы ей только позволили, она не выходила бы из тюрьмы ни днем
ни ночью. Она была уже стара и слаба здоровьем, но испытание, казалось,
придало ей новые силы.
Трогательный рассказ о том, как старушка опекает Лору, о ее душевной
простоте и набожности тоже вскоре попал в газеты и, вероятно, вызвал еще
больше сочувствия у публики, уже начинавшей понимать, как трагична судьба
этой погибшей женщины. У нее, несомненно, были сторонники, полагавшие, что
если на одной чаше весов находится ее преступление, то на другую следует
положить все зло, которое ей причинили, и до нее разными путями доходили
знаки этого сочувствия. К ней приходили посетители, ей присылали в подарок
цветы и фрукты, и от этого немного веселее становилось в ее суровой и
мрачной камере.
Лора не пожелала видеть ни Филипа, ни Гарри. Филип вздохнул с
облегчением; он думал, что ей уж конечно будет совестно встретиться с ним
после того, как она нарушила данное ему обещание; Гарри же, все еще не
совсем равнодушный к чарам Лоры, был расстроен этим отказом и счел его
бессердечным. У него, разумеется, больше не может быть ничего общего с
подобной женщиной, сказал он Филипу, но он должен увидеться с нею.
Филип, желая удержать приятеля от какого-нибудь нового легкомысленного
шага, уговорил его ехать вместе в Филадельфию: ему так нужна помощь Гарри
на шахте в Илионе!
Делу Лоры был дан законный ход. Ей предъявили обвинение в убийстве с
заранее обдуманным намерением, и она должна была оставаться под арестом до
летней судебной сессии. Двух известнейших нью-йоркских адвокатов пригласили
ее защищать, и подготовке к защите эта исполненная решимости женщина
отдавала теперь все свое время, причем мужество ее возрастало по мере того,
как она советовалась со своими адвокатами и разбиралась в методах
уголовного судопроизводства в штате Нью-Йорк.
Однако ее очень угнетали вести из Вашингтона. Конгресс был распущен на
каникулы, и ее законопроект не успел пройти в сенате. Теперь нужно ждать
следующей сессии.