ГЛАВА XIX
 

    ТУПИК. ФИЛИП ВИДИТ ВЫХОД



Pa eymdir strida a sorgfullt sinn, og svipur motgangs um
vanga rida, og bakivendir per veroldin, og vellyst
brosir ad pinum qvida; peink allt er knottott, og
hverfast laetr, sa hlo i dag er a jmorgun graetr;
Alt jafnar sig!

Sigurd Peterson*.
______________
* Когда тревога стучит в груди,
И бороздят твои щеки слезы,
И ни просвета нет впереди,
И слышишь только одни угрозы -
Поверь: вся жизнь - круговорот,
Все будет завтра наоборот, -
Время все уладит. - Сигурд Петерсон (исландск.).

Не властен историк, пусть даже с наилучшими намерениями, распоряжаться
по-своему ходом событий или заставлять героев своего повествования
поступать мудро и добиваться успеха. Нетрудно видеть, как можно было бы все
устроить лучше, чем получилось на самом деле: изменить немножко тут, самую
малость там - и вся история предстала бы перед нами совсем иной, чем она
есть.
Если бы Филип избрал себе какую-нибудь обычную профессию или даже
ремесло, он был бы теперь процветающим редактором, или добросовестным
слесарем, или честным адвокатом, давно уже взял бы ссуду в банке, построил
бы домик и теперь обставлял бы его для Руфи и для себя. Вместо этого он
всего лишь инженер-любитель, живет у матери, злится и брюзжит на свою
несчастливую судьбу, на людское бессердечие и бесчестность и думает только
об одном: как бы ему добыть уголь из илионской горы.
Если бы сенатор Дилуорти не посетил некогда Хоукай, семейство Хокинс и
полковник Селлерс не ходили бы теперь на задних лапках перед конгрессом
Соединенных Штатов, пытаясь соблазнить это безупречнее учреждение на одно
из тех весьма выгодных его членам финансовых мероприятий, которые так
трудно потом объяснить избирателям; и Лора не сидела бы в Гробнице, ожидая
суда за убийство и всячески стараясь при помощи искусного адвоката замутить
чистый родник судопроизводства в штате Нью-Йорк.
Если бы Генри Брайерли взлетел на воздух при взрыве первого же
парохода, на котором он плыл по Миссисипи, - а это очень легко могло
случиться, - у него и у полковника Селлерса не возникло бы никаких идей
насчет судоходства по Гусиной Протоке, а также и насчет земель Восточного
Теннесси, - и теперь, вместо того чтобы уехать по весьма важным делам на
побережье Тихого океана, он не застрял бы в Нью-Йорке только для того,
чтобы выступить свидетелем по делу об убийстве, совершенном единственной
женщиной, которую он сумел полюбить хотя бы вполовину того, как любил
самого себя.
Если бы мистер Боултон сказал Биглеру одно короткое слово "нет!",
Алиса Монтегю могла бы провести эту зиму в Филадельфии, и Филип тоже гостил
бы там (дожидаясь весны, когда можно будет возобновить работы в шахте); и
Руфь не служила бы ординатором в Филадельфийской больнице и не надрывалась
бы, работая сверх сил изо дня в день, чтобы хоть немного облегчить бремя,
которое легло на плечи ее злополучного семейства.
Все это очень прискорбно. Добросовестный историк, дойдя до этого
места, обрисовав такую степень несчастья и страха перед будущим, имел бы
право закончить свой рассказ словами: "После этого - хоть потоп!"
Единственным утешением послужила бы ему мысль, что он не в ответе ни за
своих героев, ни за ход событий.
А самое досадное - что совсем небольшая сумма денег, разумно
употребленная, облегчила бы тяготы и тревоги почти всех этих людей; но,
видно, так уж устроен мир, что деньги труднее всего достать как раз тогда,
когда они человеку всего нужнее.
Малая доля того, что мистер Боултон по своему мягкосердечию отдал в
недостойные руки, теперь вернула бы его семье известное благополучие и
избавила бы Руфь от чрезмерного труда, для которого ей не хватало здоровья
и сил; немного денег, и полковник Селлерс чувствовал бы себя князем; еще
немного - и Вашингтон Хокинс не опасался бы за Лору: чем бы ни кончился
судебный процесс, а уж он бы ее в конечном счете непременно вызволил! А
будь немного денег у Филипа, он отомкнул бы каменные врата илионской горы -
и оттуда хлынули бы сверкающим потоком сказочные богатства. По этой скале
надо было ударить золотым жезлом. Если бы только закон об университете в
Буграх был принят, как изменились бы судьбы почти всех героев нашей
истории! Даже Филип и тот ощутил бы его благодатное действие: ведь кое-что
досталось бы и на долю Гарри, и на долю полковника Селлерса, - а разве оба
они, люди предусмотрительные, не изъявили желания вложить капитал в
илионскую шахту, как только счастье им улыбнется?
Филип не устоял перед соблазном и съездил в Фолкил. Он не бывал у
Монтегю с тех пор, как встретил у них Руфь, и ему хотелось посоветоваться
со сквайром Монтегю о том, какое себе подыскать занятие. Он твердо решил не
тратить больше времени, уповая на милость провидения, а взяться за любую
работу, хотя бы даже, за неимением лучшего, учительствовать в Фолкилской
семинарии или добывать съедобные ракушки на Хингэмском берегу. Быть может,
зарабатывая свой хлеб в качестве учителя семинарии, он сможет одновременно
изучать право в адвокатской конторе сквайра Монтегю.
Нужно признать: не только сам Филип виноват, что он оказался в таком
положении. В Америке немало молодых людей, его сверстников, с такими же
возможностями и способностями, с тем же образованием, которые, в сущности,
учились зря и не используют своих знаний, а живут как придется, в надежде
неведомо каким образом, по милости неведомо какого счастливого случая вдруг
выбраться на золотую дорогу, ведущую к богатству. Филип не был лентяем,
бездельником; у него хватало и энергии и решимости самому пробивать себе
дорогу. Но он родился в такое время, когда всех молодых людей охватил,
точно лихорадка, дух спекуляции, и они надеялись преуспеть в этом мире,
перескочив иной раз обычные ступени исстари установившегося порядка. В
соблазнительных и ободряющих примерах недостатка не было. Повсюду вокруг
Филипа были люди - вчерашние бедняки, ныне богачи, - внезапно достигшие
завидного благоденствия путями и средствами самыми необычными и
непредвиденными. Случись война, такой человек сделает карьеру, а пожалуй, и
прославится. Он мог бы стать "железнодорожным королем", или политическим
заправилой, или спекулянтом земельными участками, или одной из тех
загадочных личностей, что пользуются бесплатным проездом на всех железных
дорогах и пароходных линиях, снова и снова пересекают Атлантический океан,
носятся день и ночь бог весть по каким спешным делам и зарабатывают
огромные деньги. А может быть, думал иногда Филип, насмешливо улыбаясь, он
кончит тем, что заделается страховым агентом и будет уговаривать людей
страховать свою жизнь ради его выгоды.
Едва ли Филип думал о том, насколько приятнее стало в Фолкиле оттого,
что там теперь была Алиса. Он так давно знал ее, так к ней привык, что она
как бы вросла в его жизнь; разумеется, приятно будет ее повидать, но не
более того. Последнее время он вспоминал о ней, только вспоминая о Руфи, -
и вообще, вероятно, он думал об Алисе лишь по одной причине: ему казалось,
что она сочувствует его любви и всегда готова слушать, когда он говорит о
Руфи. Если его порой и удивляло, что сама Алиса ни в кого не влюблена и
никогда не говорит о будущем, о замужестве, то это была лишь случайная,
мимолетная мысль: казалось, любовь совсем не так уж необходима в жизни
существа столь спокойного, уравновешенного, со столь богатым внутренним
миром.
Каковы бы ни были мысли самой Алисы, они остались неизвестны Филипу,
так же как и летописцам этой правдивой истории; если девушка казалась не
такой, какой была на самом деле, и несла бремя более тяжкое, нежели все
остальные, потому что должна была нести его в одиночестве, - она только
делала то же, что делают тысячи женщин, с героическим самоотвержением,
какое и не снилось нетерпеливым, вечно недовольным мужчинам. Разве эти
большие бородатые младенцы не заполнили всю литературу своими воплями,
своими горестями и жалобами? И всегда у них жестокой, бессердечной,
непостоянной и безжалостной оказывается прекрасная половина рода
человеческого.
- Так, значит, вы будете жить в Фолкиле и служить в окружном суде - и
думаете найти в этом удовлетворение? - спросила Алиса, когда Филип изложил
ей свою новую программу действий.
- Пожалуй, не навсегда, - сказал Филип. - Может быть, потом я смогу
получить практику в Бостоне или поеду в Чикаго.
- А может быть, вас выберут в конгресс.
Филип посмотрел Алисе в лицо - всерьез ли она говорит, не дразнит ли
его? Но она была совершенно серьезна. Алиса принадлежала к числу тех
провинциальных патриоток, которые верят, что в конгресс все еще выбирают
именно тех, кто этого заслуживает.
- Нет, - сказал Филип, - едва ли теперь человек может пройти в
конгресс, не прибегнув к таким средствам и уловкам, которые сделали бы его
недостойным звания конгрессмена; конечно, бывают и исключения; но, знаете
ли, будь я юристом, я не мог бы заняться политикой, не повредив своему
положению. Люди наверняка усомнились бы в моем бескорыстии и в чистоте моих
намерений. Да что говорить, ведь если какой-нибудь член конгресса голосует
честно и бескорыстно и отказывается, пользуясь своим положением, запустить
руку в государственную казну, так об этом кричат по всей стране как о чуде!
- Но, мне кажется, это благородное честолюбие - стремиться войти в
конгресс и постараться исправить его, если он так уж плох, - стояла на
своем Алиса. - Я не верю, что у нас царит такая развращенность, как в
английском парламенте, если только в романах есть хоть капля правды; но
даже и он как будто стал лучше.
- Право, не знаю, с чего можно начать исправлять наш конгресс. Мне не
раз случалось видеть, как умный, энергичный и честный человек выступает
против безграмотного мошенника и терпит поражение. По-моему, если бы народ
хотел, чтобы в конгрессе заседали достойные люди, таких бы и выбирали.
Наверно, - с улыбкой прибавил Филип, - для этого в голосовании должны
участвовать женщины.
- Что ж, я охотно голосовала бы, если бы понадобилось. Ведь пошла бы я
на войну и делала бы все, что только в моих силах, если бы иначе нельзя
было спасти родину! - сказала Алиса с таким жаром, что Филип удивился, хоть
и думал, будто хорошо ее знает. - Будь я мужчиной...
Филип громко рассмеялся:
- Вот и Руфь всегда говорит: "Будь я мужчиной..." Неужели все девушки
хотят изменить своей половине рода человеческого?
- Нет, - возразила Алиса, - мы только хотим изменить другую половину
рода человеческого. Мы хотим, чтобы изменилось большинство молодых людей, а
то их совсем не заботят вещи, о которых им следовало бы заботиться.
- Ну, - смиренно сказал Филип, - кое что меня все же заботит -
например, вы и Руфь. Может быть, мне не следует о вас заботиться? Может
быть, я должен думать только о конгрессе и обо всяких высоких материях?
- Не дурите, Филип. Вчера я получила от Руфи письмо.
- Можно мне почитать?
- Нет, конечно. Но я боюсь, что она слишком много работает да еще
очень тревожится за отца, и это плохо на ней отражается.
- Как по-вашему, Алиса, - спросил Филип, движимый одним из тех
эгоистических помыслов, которые нередко уживаются с самой неподдельной
любовью, - Руфь и правда охотнее станет врачом, чем... чем выйдет замуж?
- Вы просто слепы, Филип! - воскликнула Алиса, встала и шагнула к
двери; она говорила поспешно, словно против воли: - Ради вас Руфь не
задумываясь даст отрубить себе правую руку.
Филип не заметил, что щеки Алисы залила краска и голос дрожит: он
думал только о чудесных словах, которые слышал от нее. И бедная девушка,
верная своей привязанности и к нему и к Руфи, убежала в свою комнатку,
заперлась там, бросилась на кровать и зарыдала так, словно сердце ее
разрывалось. А потом начала молиться, чтобы отец небесный дал ей силы. А
немного погодя успокоилась, встала, открыла ящик стола и достала из
потайного уголка пожелтевший от времени листок бумаги. К нему был приколот
засушенный листок - четверолистник клевера, тоже выцветший и пожелтевший.
Алиса долго смотрела на этот наивный сувенир. Под листком было написано
старательным почерком школьницы: "Филип, июнь 186..."
Сквайр Монтегю от души одобрил предложение Филипа. Жаль, что он не
начал изучать право сразу же по окончании колледжа, но и сейчас еще не
поздно, а кроме того, теперь он уже немного знает жизнь и людей.
- Но что же, - спросил сквайр, - вы, значит, хотите бросить свою землю
в Пенсильвании? - Этот кусок земли, казалось ему, юристу-фермеру, жителю
Новой Англии, сулил несметные богатства. - Там ведь прекрасный лес, и
железная дорога совсем рядом?
- Сейчас я никак не могу использовать эту землю. Придется ждать лучших
дней.
- А какие у вас основания предполагать, что там есть уголь?
- Мнение самого знающего геолога, с каким я имел возможность
посоветоваться, и мои собственные наблюдения над этим краем; и потом, мы
ведь уже нашли небольшие пласты. Я уверен, уголь там есть. Когда-нибудь я
его найду, это я знаю твердо. Только бы мне сохранить эту землю до тех пор,
пока у меня будет достаточно денег, чтобы сделать еще одну попытку.
Филип достал из кармана карту района с залежами угля и стал
показывать: вот илионская гора, вот здесь он начал рыть штольню.
- Разве не похоже, что тут есть уголь?
- Да, похоже на то, - согласился сквайр, очень заинтересованный.
Нередко мирный житель захолустья больше увлекается такими рискованными
предприятиями, чем более искушенный делец, знающий, как они ненадежны.
Просто поразительно, сколько священников Новой Англии в пору нефтяной
лихорадки рискнули вложить свои сбережения в нефть. Говорят, маклеры с
Уолл-стрит заключают массу мелких сделок по поручению провинциального
духовенства, движимого, без сомнения, похвальным желанием облагородить
нью-йоркскую биржу.
- Мне кажется, риск не так уж велик, - подумав, сказал сквайр. - Один
лес стоит больше, чем закладная; а если там есть еще и залежи угля, так это
целое состояние. Хотите весной сделать еще попытку, Фил?
Хочет ли он! Если бы получить хоть небольшую поддержку, он сам
возьмется за кирку и тачку, станет питаться одним черствым хлебом. Только
дайте ему еще раз попробовать!
Вот как случилось, что осторожный старый сквайр Монтегю был вовлечен в
рискованную затею нашего молодого героя, и покой его безмятежной старости
нарушили тревоги и надежды на неслыханную удачу.
- Разумеется, я этого хочу только ради мальчика, - говорил он. Старику
не чужды были человеческие слабости: рано или поздно он должен был, как и
всякий другой, "попытать счастья".
Должно быть, женщины от природы лишены предприимчивости, потому-то они
и не увлекаются, как мужчины, биржевыми спекуляциями и поисками ценных
ископаемых. Только безнравственная женщина способна втянуться в какую бы то
ни было азартную игру. И Алиса и Руфь не слишком радовались тому, что Филип
вновь принимается за поиски угля.
Но Филип ликовал. Он писал Руфи такие письма, как будто богатство уже
у него в руках, а давящая тяжесть, нависшая над домом Боултонов, уже
погребена в недрах угольной шахты. К весне он приехал в Филадельфию с
вполне созревшим планом нового наступления. Ничто не могло устоять перед
его восторженной верой в успех.
- Филип приехал! Филип приехал! - кричали дети, словно в дом опять
вошла большая радость. И эти слова, как припев, звучали в сердце Руфи,
когда она отправлялась в утомительный больничный обход. А мистер Боултон,
глядя на энергичное лицо Филипа и слушая его веселый, бодрый голос, впервые
за долгие месяцы почувствовал, что мужество возвращается к нему.
Руфь теперь окончательно отвоевала себе свободу действий, и не Филипу
было вступать с нею в спор, ведь ее решимость и трудолюбие уже принесли
плоды, а он еще неизвестно когда добьется удачи. Руфь была, как никогда,
уверена в своей правоте и в том, что она может сама о себе позаботиться. И,
пожалуй, за работой она не слишком прислушивалась к тайному голосу, что
негромко пел внутри, радуя девичье сердце: "Филип приехал..."
- Хорошо сделали, что приехали, - сказала она Филипу. - Я рада за
папу. Вы ведь знаете, как папа на вас надеется. Папа думает, что женщине
долго не выдержать, - прибавила она с той особенной улыбкой, которая всегда
несколько озадачивала Филипа.
- А вы не устаете иногда от этого постоянного напряжения? - спросил
Филип.
- Устаю? Ну, я думаю, все устают. Но это чудесно - быть врачом. А вы
хотели бы, чтобы я надеялась не только на себя, Филип?
- Д-да, пожалуй... - сказал Филип, нащупывая почву, можно ли высказать
то, что у него на душе?
- Ну, а вот сейчас на что я должна надеяться? - спросила Руфь не без
язвительности, как показалось Филипу.
- Конечно, на... - он не договорил, вдруг подумав, что при нынешнем
положении дел он слишком ненадежная опора для кого бы то ни было и что эта
девушка, уж во всяком случае, столь же независимый и самостоятельный
человек, как и он.
- Я не то хотел сказать, - начал он снова. - Но я люблю вас, вот и
все. Неужели я для вас ничто? - Филип глядел почти с вызовом, как будто его
слова должны были смести все хитроумные условности, бог весть почему
обязательные между мужчиной и женщиной.
Быть может, Руфь поняла это. Быть может, она поняла, что не следует
заходить слишком далеко в своей теории о равенстве сил, которое должно
предшествовать союзу двух сердец. Быть может, порою она чувствовала себя
слабой, и в конце концов ей очень не хватало ласкового сочувствия и нежной
заботы Филипа. Что бы ни было тому причиной - загадка, старая, как мир! -
она просто посмотрела на Филипа и тихо сказала:
- Вы для меня - все!
Филип порывисто сжал ее руки в своих и заглянул ей в глаза, а Руфь
упивалась лучившейся в его взгляде нежностью, которой так жаждет женское
сердце.
- Филип! Иди сюда! - громко позвал маленький Эли, распахивая дверь
настежь.
И Руфь убежала к себе, и опять ее сердце пело - на этот раз громко,
словно готовое разорваться от счастья: "Филип приехал!"
Вечером Филип получил телеграмму от Гарри:
"Суд начинается завтра".