ГЛАВА XXVII
 

    ПРИГОВОР. ЛОРА ОПРАВДАНА

    mark
*  Черного от белого не отличишь; иными словами: кто прав, кто виноват,
не разберешь (китайск.).

Papel y tinta у росо justicia*.
______________
* Бумага, чернила - и ни на грош справедливости (испанск.).

В то утро, когда ожидался приговор, зал суда был набит битком, как и
во все дни процесса, той же толпой, что все время с таким напряженным
интересом следила за ходом дела.
Бывает в каждом судебном процессе волнующая минута - ею больше всего
наслаждается завсегдатай-любитель и ни за что на свете ее не пропустит. Это
- мгновенье, когда старшина присяжных уже поднялся, чтобы объявить
приговор, но ни одно слово еще не слетело с его уст, которыми вещает сама
судьба.
Суд был в полном сборе и ждал. Присяжные на сей раз попались
несговорчивые. Даже и сегодня утром они, эти разумные присяжные, задали
судье новый вопрос.
Вопрос был такой: уверены ли доктора, что покойный не страдал никаким
недугом, который вскоре свел бы его в могилу, если бы его и не застрелили?
Видно, был среди присяжных такой, который желал доказать, что не зря он тут
заседает, и старался найти более или менее подходящее решение, какое всегда
выносят присяжные в уголовных процессах, - не на основе свидетельских
показаний, а путем каких-то своих умозаключений, загадочных и непонятных.
Во время этой новой проволочки публика вела себя на редкость
терпеливо, развлекаясь малейшим движением судьи, юристов и подсудимой.
Мистер Брэм наравне с Лорой был предметом главного внимания зрителей.
Помощники шерифа бились об заклад, ставя десять против одного, что
присяжные не придут к единогласному решению.
Было уже далеко за полдень, когда объявили, что присяжные возвращаются
в зал суда. Репортеры кинулись по местам и обратились в слух; судья,
прокурор и защита также были на своих местах; зрители заволновались и
нетерпеливо вытягивали шеи, чтоб лучше видеть. Присяжные вошли и
остановились. Все стихло.
Судья. Джентльмены, пришли ли вы к единогласному решению?
Старшина присяжных. Да.
Судья. Каков же ваш приговор?
Старшина. НЕ ВИНОВНА.
В зале разразилась буря, и тщетно судья пытался смирить ее; гремели
восторженные крики, проходила минута за минутой, но порядок все не
восстанавливался. Толпа хлынула за барьер и окружила Лору; а она была
спокойнее всех и поддерживала под руку свою старую мать, едва не лишившуюся
чувств от счастья.
И тут разыгралась трогательная и прекрасная сцена, какой не нарисовать
и самому дерзновенному воображению писателя, - волнующая сцена, делающая
честь нашему веку, когда человечество пало так низко. В глазах всех женщин,
присутствовавших в зале, героем дня был Брэм: он спас жизнь обвиняемой, и
притом он такой красивый мужчина! Женщины больше не могли совладать со
своими чувствами, которые так долго приходилось сдерживать. В порыве
благодарности они кинулись к адвокату. Снова и снова они целовали его -
молодые и далеко уже не молодые, замужние дамы, пылкие девицы и вдовушки;
они воспользовались случаем с трогательнейшей самоотверженностью; по
выражению одной из вечерних газет, они "утопили его в поцелуях". Какое
сладостное зрелище! И как сладостно будет через много-много лет вспоминать:
"Я целовала Брэма!" А сам мистер Брэм принимал эту атаку любящих сердец,
как истинный рыцарь, - храбро сносил поцелуи дурнушек и от души платил
хорошеньким той же монетой.
Эта прелестная сценка и поныне известна в Нью-Йорке как "лобызание
Брэма".
Когда буря поздравлений несколько утихла и порядок был восстановлен,
судья О'Шонесси сказал, что теперь его долг позаботиться о надлежащем
устройстве оправданной. Приговор присяжных не оставляет сомнений в том, что
женщина эта не в своем уме и помешательство ее опасно для окружающих, а
потому она не может быть оставлена на свободе.
- Ввиду этого, - сказал судья, - руководствуясь предписаниями закона и
велениями здравого смысла, я передаю Лору Хокинс на попечение директора
Государственной лечебницы для душевнобольных преступников, где она будет
содержаться до тех пор, пока Главная инспекция по делам душевнобольных не
распорядится выписать ее. Шериф, поручаю вам немедля приступить к
исполнению этого приказа.
Лора была сражена. Она-то надеялась, что сейчас выйдет отсюда и вновь
станет свободна как ветер, - и вдруг внезапный страшный удар! Миссис Хокинс
дрожала, как в лихорадке. Лора безумна! И ее запрут вместе с сумасшедшими!
Миссис Хокинс ничего подобного и в голову не приходило. Брэм сказал, что он
тотчас заявит протест на основании habeas corpus.
Но судья считал себя обязанным исполнить свой долг, и закон есть
закон. Ошеломленная нежданной бедой, не понимая, откуда она на них
свалилась, миссис Хокинс беспомощно смотрела, как конвойный уводит Лору.
Не успела Лора опомниться, как ее препроводили на вокзал, а оттуда в
лечебницу для помешанных преступников. И лишь оказавшись в этой огромной,
мрачной обители безумия, Лора поняла весь ужас случившегося; лишь когда ее
встретил добрый доктор и она прочитала сострадание в его взгляде и, едва
попытавшись объяснить ему, что она вовсе не безумна, поняла по его лицу,
что он все равно ей не поверит; лишь когда она шла через отделение, куда ее
назначили, и увидела лица ужасных созданий, одновременно и преступных и
безумных, - страшные лица, которые ей отныне суждено видеть каждый день, и
когда ее заперли в крохотной пустой каморке с голыми стенами, которая
отныне станет ей домом, - лишь тогда силы оставили ее. Едва ушла обыскавшая
ее надзирательница и Лора осталась одна, она упала на кровать и хотела было
собраться с мыслями, но они проносились в мозгу беспорядочным вихрем. Ей
вспомнилась речь Брэма, вспомнились свидетели, утверждавшие, что она
помешана. Неужели это правда? И уж во всяком случае, если она останется
здесь, среди этих чудовищ, она и впрямь сойдет с ума. Нет, лучше умереть,
чем медленно терять рассудок здесь, в заточении...
Да простит нас читатель. То, что мы сейчас описали, очень далеко от
истины. Но так непременно случилось бы в романе. Будь наша книга плодом
вымысла, а не добросовестным описанием действительных событий, мы не
осмелились бы поступить с Лорой по-иному. Этого требовало бы истинное
искусство и простейшее уважение к законам драмы. Романисту, который
предоставил бы безумной убийце разгуливать на свободе, не уйти от всеобщего
осуждения. И притом безопасность общества, достоинство уголовного суда, то,
что мы называем нашей современной цивилизацией, - все требовало бы, чтобы с
Лорой поступили именно так, как описано нами выше. Иностранцам, читающим
эту печальную повесть, останется непонятна всякая иная развязка.
Но книга наша не вымысел, а глубоко правдивая история. Не существует
такого закона и таких обычаев, на которые сослался бы почтенный судья в
романе; а если бы они и существовали, его честь судья О'Шонесси вряд ли
вспомнил бы о них. Не существует лечебницы для душевнобольных преступников,
и нет государственной комиссии по делам помешанных. А что на самом деле
произошло в зале суда, когда буря восторгов поутихла, о том проницательный
читатель сейчас узнает.
В сопровождении матери и друзей, слыша со всех сторон поздравления и
приветственные клики, Лора вышла из здания суда, села в карету и покатила.
Как радует солнечный свет, как веселит душу свобода! И крики толпы, летящие
вдогонку, разве не знак общего одобрения и любви? Разве она не героиня дня?
Лора приехала к себе в отель исполненная торжества и презрения к
обществу, над которым она одержала победу, пользуясь его же оружием.
Миссис Хокинс не разделяла этих чувств: слишком долго терзалась она
сознанием позора и мучительной тревогой.
- Слава богу, Лора, теперь все позади, - сказала она. - Наконец-то мы
уедем из этого постылого Нью-Йорка. Едем скорее домой!
- Мама, - возразила Лора, и голос ее не лишен был нежности, - я не
могу поехать с тобой. Не плачь, не надо. Я не могу вернуться к прежней
жизни.
Миссис Хокинс залилась слезами. Это было для нее, пожалуй, самым
жестоким ударом, ибо она хоть и смутно, но все же понимала, что может
получиться, если Лору предоставить самой себе.
- Нет, мама. Ты была для меня всем на свете, ты знаешь, как я тебя
люблю. Но я не могу вернуться домой.


Посыльный принес телеграмму. Лора вскрыла ее и прочла:

"Законопроект провалился. Дилуорти пал.
Подпись: Вашингтон".

Буквы поплыли у Лоры перед глазами. Но уже в следующее мгновенье глаза
ее метнули пламя. Она протянула телеграмму матери и сказала с горечью:
- Весь мир против меня. Что ж, пусть так! А я - против него!
- Это жестокое разочарование для тебя и для Вашингтона, - сказала
миссис Хокинс; для нее самой теперь не так уж много значило еще одно лишнее
горе. - Но мы должны перенести его со смирением.
- Со смирением! - презрительно повторила Лора. - Я всю жизнь
смирялась, а судьба всегда была мне врагом.
В дверь постучали, и горничная доложила, что какой-то джентльмен
желает видеть мисс Хокинс. Она подала Лоре карточку, на которой стояло:
"Дж. Адольф Гриллер".
- Не знаю такого, - сказала Лора. - Вероятно, он приехал из
Вашингтона. Проводите его сюда.
Вошел Гриллер. Он был небольшого роста, одет кое-как; нос, подбородок
и особенно кадык торчали острыми углами, голос звучал доверительно; глядя
на этого человека, можно было подумать, что у него рыбья кровь: гладко
прилизанные волосы, вялая рука, не отвечающая на пожатие, во всех повадках
приниженность, робость, чуть не раболепие. Он был воплощенная фальшь, ибо,
хотя в его внешности все как бы старалось уверить вас, что перед вами
жалкое ничтожество, неумное и беспомощное, на самом деле у Гриллера хватало
соображения, чтобы обдумать в подробностях самое грандиозное предприятие, и
энергии, чтобы его осуществить. Такая шла о нем слава, и он ее вполне
заслужил.
- Я пришел к вам по делу, мисс Хокинс, - мягко начал он. - Вам
передали мою карточку?
Лора наклонила голову.
С той же мягкой вкрадчивостью мистер Гриллер промурлыкал:
- Тогда позвольте перейти к делу. Я человек деловой. Я устроитель
публичных лекций, мисс Хокинс, и как только я узнал, что вас оправдали, мне
пришло в голову, что чем раньше мы с вами побеседуем, тем выгоднее для
обеих сторон.
- Я вас не понимаю, сэр, - холодно сказала Лора.
- Вот как? Видите ли, мисс Хокинс, вам очень повезло. Если вы вступите
на это поприще под покровительством опытного наставника, успех вам
обеспечен.
- Но я никогда не читала лекций, сэр, мне не о чем читать, и я понятия
не имею, как это делается.
- О, не важно, это не имеет значения. Для того чтобы читать публичные
лекции, совершенно не обязательно уменье. А уж когда имя женщины прогремело
по всей Америке и когда она вдобавок еще и красива, - поверьте, у нее
найдутся толпы слушателей.
- Но о чем я стану им говорить? - спросила Лора, поневоле чувствуя,
что это становится и любопытно и забавно.
- О чем? О женщинах... да, я думаю, что-нибудь такое о женском
вопросе... семейная жизнь, судьба женщины, что-нибудь в этом роде. Назовите
вашу лекцию "Откровенные признания женщины" - вот недурное название. Лучше
и желать нечего. Я готов предложить вам гонорар, мисс Хокинс, щедрый
гонорар - двенадцать тысяч долларов за тридцать лекций.
Лора задумалась. Почему бы и нет, спрашивала она себя. Будет занятие,
будут деньги. Должна же она что-то делать.
- Я подумаю и скоро дам вам ответ. Впрочем, мало вероятно, чтобы я...
во всяком случае, не будем больше говорить об этом сейчас.
- Помните, мисс Хокинс, мы можем и опоздать. Публика непостоянна,
завтра ее любопытство привлечет кто-нибудь другой. Всего вам наилучшего.
С окончанием процесса над Лорой Гарри Брайерли оказался на свободе и
мог наконец отправиться на побережье Тихого океана, его призывали туда
важные дела, о которых было уже столько разговоров. Какие именно дела - на
этот счет он даже в беседах с Филипом ограничивался туманными намеками.
- Секрет, мой друг, - говорил он. - Просто мы тут обмозговали одну
штучку. Могу только сказать тебе, что это пограндиознее миссурийского
плана, и притом дело верное. Я за одну только свою долю и полмиллиона не
взял бы. И тебе это тоже кое-что даст, Фил. Я тебе потом напишу.
Несколько месяцев спустя он действительно написал Филипу. Перспективы
блестящие, но надо еще подождать. А пока не может ли Фил дать ему взаймы
сотню долларов, месяца, скажем, на три?
Филип сразу после суда поспешил вернуться в Филадельфию, а едва
началась весна, кинулся в Илион и на деньги, взятые у сквайра Монтегю,
нанял рабочих. Его одолевали заботы и тревоги. Прежде всего, Руфь работает
в больнице сверх сил, - надо лезть из кожи вон, лишь бы она больше так не
мучилась и не надрывалась. Угнетали его все возраставшие долги. Да еще ему
чудилось, будто он единственный виновник разоренья Боултонов, он навлекает
беды и несчастья на всех, кто бы ни оказался рядом! И он работал день за
днем, неделю за неделей, мучимый лихорадочным нетерпением.
Молить небеса, чтобы они послали ему удачу? Но это будет грех и
нечестие, думал Филип. Позволено ли просить бога благословить труд,
который, в сущности, и не труд, а только авантюра? И, однако, каждый день,
взывая к небу, сей не слишком последовательный и во многом грешный
христианин горячо молился за Руфь, и за все семейство Боултонов, и за всех,
кого он любил и кто верил в него. Да не станет он причиною их несчастья, да
не останется горьким неудачником.
С тех пор как этот молодой человек покинул родной дом и пустился в
большой мир, он совершил кое-какие поступки, которые предпочел бы сохранить
в тайне от матери и о которых не решился бы рассказать Руфи. В известном
возрасте безусые юнцы нередко боятся, как бы их не назвали молокососами, а
приятели Филипа подчас бывали не таковы, каких выбрали бы для него авторы
сей правдивой повести или каких, став постарше, он сам сумел бы выбрать. К
примеру, кажется просто непостижимым, почему судьба его так тесно связана с
судьбой его однокашника Генри Брайерли.
Однако надо отдать справедливость Филипу: в какое общество он ни
попадал, он не стыдился твердо следовать правилам, внушенным ему матерью, и
ни насмешки, ни удивленные взгляды не могли отвратить его от привычек,
усвоенных с младенческих лет. Даже легкомысленный Гарри относился к этому с
уважением, и, может быть, это было одной из причин, почему и Гарри и все,
кто знал Филипа, верили ему без оглядки. И, однако, мы вынуждены признать,
что Филип не производил на людей впечатления очень уж серьезного молодого
человека и никто не считал, что он не способен поддаться искушению. Кому
нужен идеальный герой, тот пусть ищет его где-нибудь в другом месте.
Расставанье Лоры с матерью было мучительно для обеих. Так два друга
расстаются на бескрайней равнине - одному предстоит путь на закат, а
другому на восход, и оба понимают, что отныне с каждым шагом они будут все
дальше и дальше друг от друга.