ГЛАВА XXX
 

    ВАШИНГТОН ХОКИНС НАЧИНАЕТ НОВУЮ ЖИЗНЬ



Han ager ikke ilde som veed at vende*.
______________
* Тот возница хорош, который умеет поворачивать (датск.).

Wanna unyanpi kta. Niye de kta, he?

Iapi Oaye, vol. I, no. 7*.
______________
* Итак, в путь! Готовы ли вы? - "Йапи Оайи", т. I, No 7. (На языке
индейцев сиу (дакота.))

С годами Клай Хокинс после долгой борьбы поддался беспокойному духу
нашего века и нашего народа, столь предприимчивого и легкого на подъем, и
постепенно, в интересах своей торговли, забирался все дальше на Запад. В
конце концов уже в Австралии он решил оставить бродячую жизнь, осесть в
Мельбурне - и стал солидным, степенным и весьма преуспевающим коммерсантом.
Но его жизнь остается за пределами нашей повести.
На деньги, которые посылал Клай, и существовали Хокинсы после смерти
отца и до недавнего времени, когда Лора, столь успешно подвизавшаяся в
столице, смогла взять на себя долю заботы о семье. Когда начались ее
злоключения, Клай как раз уехал куда-то на восток, на далекие острова, где
тщетно пытался привести в порядок кое-какие дела, расстроенные обманувшим
его агентом, и потому ничего не знал об убийстве Селби, пока, вернувшись,
не прочел ожидавшие его письма и газеты. Первым его побуждением было сейчас
же ехать в Америку и, если возможно, спасти сестру, ведь он так верно и
нежно ее любил. Дела его были настолько расстроены, что уехать и оставить
их без хозяйского глаза значило бы разориться окончательно; поэтому он
распродал все в убыток и, немало потеряв на этом, пустился в дальний путь
до Сан-Франциско. Приехав туда, он понял из газет, что суд над Лорой
подходит к концу. В Солт-Лейк-Сити последние телеграммы сообщили о ее
оправдании; Клай был безмерно благодарен судьбе, радостное волнение не
давало ему уснуть, как в предыдущие недели не давала спать тревога. Теперь
он направился прямо в Хоукай, и встреча его с матерью, с братьями и
сестрами была веселой и безоблачной, хоть он и пробыл вдалеке от них так
долго, что казался чуть ли не чужим в родном доме.
Но едва они успели расцеловаться и поздравить друг друга с
благополучным окончанием процесса, как газеты разнесли по всей стране весть
о жалком конце Лоры. Этот последний удар сразил миссис Хокинс, и счастье,
что рядом был Клай, который утешал ее как мог и взял на себя все труды и
заботы главы семьи.
Вашингтону Хокинсу не так давно минуло тридцать лет, он вступил в тот
возраст, когда мужчина достигает расцвета сил, который мы называем
зрелостью, но короткое пребывание в столице раньше времени состарило его.
Когда началась последняя сессия конгресса, в волосах Вашингтона появилась
первая седина; она стала заметней с того дня, как Лору объявили убийцей;
все больше и больше седел он в пору последующего томительного ожидания,
затем - после крушения всех своих надежд, когда провалился законопроект в
сенате и рухнула его верная опора - Дилуорти. А спустя несколько дней,
когда он с непокрытой головой стоял над могилой и слушал панихиду по Лоре,
волосы его были еще белей и лицо вряд ли моложе, чем у старика священника,
отпевавшего ее.
Неделю спустя он сидел с полковником Селлерсом в номере на двоих,
который они снимали теперь в дешевых меблированных комнатах в Вашингтоне.
Полковник Селлерс, особенно в беседах с посторонними, именовал жалкую дыру,
где они ютились, то "резиденцией", то "апартаментами". Новехонький сундук в
парусиновом чехле, помеченном буквами Дж.В.X., стоял у двери, перетянутый
ремнями и готовый в дорогу; на нем лежала сафьяновая дорожная сумка с теми
же инициалами. По соседству стоял еще сундучок - какая-то музейная
древность, обтянутая телячьей кожей, потертая и исцарапанная; на крышке
медными гвоздиками набиты были буквы Б. и С.; сверху лежали переметные
сумы, которые, обладай они даром речи, многое могли бы порассказать из
истории Америки прошлого века. Вашингтон поднялся, начал беспокойно шагать
из угла в угол, потом хотел сесть на старый сундук.
- Постой, что ты делаешь! - воскликнул полковник. - Ну вот, так-то
лучше, для этого есть стул. Другого такого сундука мне не достать. Я думаю,
такого больше не сыщешь во всей Америке.
- Это, пожалуй, верно, - согласился Вашингтон, пытаясь улыбнуться.
- Еще бы! Мастера, который сделал и его и эти сумы, уже нет на свете.
- А правнуки его еще живы? - Слова были шутливые, но голос Вашингтона
прозвучал устало и невесело.
- Ну, не знаю, как-то не задумывался... Но все равно, если и живы, им
не сделать такого сундука; никто этого не сумеет, - с простодушной
убежденностью сказал полковник Селлерс. - Жена не любит, когда я беру его с
собой в дорогу, она всегда говорит, что его непременно украдут.
- Почему?
- Как это почему? Да ведь сундуки всегда крадут!
- Ну, не всякие же.
- Такие, уж конечно, крадут. Это не простой сундук, это большая
редкость.
- Охотно верю.
- Так почему бы вору не стащить его, если подвернется случай?
- Право, не знаю. А зачем?
- Послушай, Вашингтон, я сроду не слыхал ничего подобного. О чем ты
тут толкуешь? Ты только вообрази: ты - вор, под боком стоит вот этот самый
сундучок, и никто за ним не смотрит, - неужели же ты его не стащишь! Нет,
ты только скажи - неужели ты бы его не украл?
- Н-ну, раз уж вы меня приперли к стене... не знаю, может быть, я его
и взял бы, но какое же это воровство?
- То есть как? Ты меня просто поражаешь! Что же тогда называется
воровством?
- Когда присваивают чужое имущество.
- Имущество! Непонятно ты разговариваешь. Как по-твоему, что стоит
этот сундук?
- А он в хорошем состоянии?
- В превосходном. Только волос немного повытерся, а так он совсем
крепкий.
- И нигде не протекает?
- Протекает? Что ты хочешь сказать? Ты же не собираешься носить в нем
воду?
- Ну а... а вещи не вываливаются из него, когда... когда он стоит на
месте?
- Черт побери, Вашингтон, да ты надо мной смеешься! Что на тебя
сегодня нашло, не понимаю? Очень странно ты себя ведешь. Что с тобой, скажи
на милость?
- Сейчас все объясню, старый друг. Я почти счастлив. Да, счастлив. Я
совсем не потому так быстро собрался и хочу ехать с вами, что пришла
телеграмма от Клая. Я получил письмо от Луизы.
- Вот это хорошо! А что она пишет?
- Чтобы я скорей возвращался. Ее отец наконец-то дал согласие.
- Поздравляю, сынок! Руку! На всякую улицу приходит праздник, или как,
бишь, там говорит пословица. Благодарение богу, Бирайя Селлерс еще увидит
тебя счастливым человеком!
- Будем надеяться. Генерал Босуэл почти разорен. Когда строили
железную дорогу до Хоукая, он пострадал не меньше других. Теперь он уже не
так возражает против зятя-бедняка.
- То есть как это бедняка? Да ведь земля в Теннесси...
- Забудьте про землю в Теннесси, полковник. Я на ней поставил крест
окончательно и бесповоротно.
- Да нет же! Неужели ты хочешь сказать...
- Много лет тому назад мой отец купил эту землю, желая оставить ее как
благословение своим детям, и она...
- Ну конечно! Сай Хокинс мне говорил...
- ...и она оказалась проклятием всей его жизни, и никогда никто не
оставлял в наследство своим детям более тяжкого проклятия...
- Надо признать, тут есть доля правды...
- Проклятие пало на меня, когда я был еще ребенком, и преследовало
меня всю жизнь, каждый час, вплоть до нынешнего дня...
- О господи, а ведь верно! Сколько раз моя жена говорила...
- Я рос в уверенности, что нас ждет богатство, и никогда не пытался
трудом зарабатывать свой хлеб.
- И это верно... но ведь ты...
- Годами я гонялся за богатством, как дети гоняются за бабочкой. Все
мы давно жили бы в достатке, все эти ужасные годы мы были бы счастливы,
если бы с самого начала поняли, что мы бедны, и стали работать, и трудились
бы упорно, в поте лица, собственными руками создавая свое счастье.
- Да, да, правда! Видит бог, сотни раз я повторял Саю Хокинсу...
- А вместо этого мы страдали и мучились хуже, чем грешники в аду! Я
любил отца, я чту его память и не сомневаюсь в его добрых намерениях, но
мне горько, что он так ошибался: желая осчастливить своих детей, он избрал
неверный путь. Теперь я начну жизнь сначала. Хорошая, добросовестная,
честная работа - вот с чего я начну и чем кончу! Уж я-то своим детям не
оставлю в наследство никакой земли в Теннесси!
- Слова, достойные мужчины, сэр, достойные настоящего мужчины! Руку,
сынок! И помни, если тебе понадобится совет Бирайи Селлерса, он всегда к
твоим услугам. Я тоже намерен начать все сначала!
- Вот как?
- Да, сэр. Я повидал достаточно, чтоб понять, в чем моя ошибка.
Адвокатура - вот мое призвание. Завтра же принимаюсь изучать право. Батюшки
мои, что за человек этот Брэм! Замечательный человек, сэр! Вот это голова!
А как держится! Но от меня не укрылось, что он мне завидовал. Меткие удары,
которые я нанес в своей речи к присяжным...
- В какой речи? Вы же просто были свидетелем.
- Да, для профанов, конечно, - профаны видели во мне только свидетеля.
Но я-то знал, когда я просто даю кое-какие сведения, а когда хитро и
обдуманно наношу удар суду. И уж поверь, они тоже это знали, мои доводы
были неотразимы, и они всякий раз им поддавались! И Брэм тоже это понимал.
Я улучил минуту и без шуму напомнил ему, что моя речь принесла свои плоды,
и он шепнул мне на ухо: "Вы выиграли дело, полковник, это ваша заслуга,
сэр; но ради меня - ни слова об этом!" А потом говорит: "Вот что я вам
скажу, полковник Селлерс, вам надо заняться адвокатурой, сэр, это ваша
стихия". И твой покорный слуга теперь займется адвокатурой. Это же золотое
дно, просто золотое дно! У меня будет практика в Хоукае, потом в
Джефферсоне, потом в Сент-Луисе, потом в Нью-Йорке! В столице всего
западного мира! Взбираемся все выше, выше и достигаем кресла в Верховном
суде. Бирайя Селлерс - председатель Верховного суда Соединенных Штатов,
сэр! Человек с положением на веки веков! Вот как примерно я себе
представляю будущее, сэр, - и это ясно, как день, как ясное солнышко!
Вашингтон почти не слушал. При первом же намеке на процесс Лоры лицо у
него опять стало унылое, и он глубоко задумался, стоя у окна и устремив
куда-то в пространство невидящий взгляд.
В дверь постучали, почтальон подал письмо. Оно было из Обэдстауна,
Восточный Теннесси, и адресовано Вашингтону Хокинсу. Вашингтон вскрыл
конверт. В немногих строках его уведомляли, что ему следует уплатить за
текущий год налог на семьдесят пять тысяч акров земельных угодий,
принадлежавших покойному Сайласу Хокинсу в Теннесси; деньги должны быть
внесены не позднее чем через два месяца, в противном случае, как
предусмотрено законом, земля будет продана с аукциона в уплату налога. К
уведомлению был приложен счет на сто восемьдесят долларов - за землю в
Теннесси не удалось бы, пожалуй, выручить и половины этой суммы.
Вашингтон стоял в нерешимости. Самые противоречивые мысли мелькали,
сменяя одна другую. По старой привычке, хотелось еще немного дольше
сохранить за собою эту землю, не упускать ее, в последний раз попытать
счастья. Как в лихорадке, он метался по комнате, раздираемый сомнениями.
Потом остановился, вынул бумажник и пересчитал деньги. Двести тридцать
долларов - вот и все, больше у него нет ни гроша.
"Сто восемьдесят из двухсот тридцати... - соображал он. - Остается
пятьдесят... хватит, чтобы добраться до дому... Платить или не платить?..
Хоть бы кто-нибудь решил за меня!
Он все еще держал в руке раскрытый бумажник, в бумажнике лежал
маленький конверт - письмо Луизы. Взгляд Вашингтона упал на письмо, и он
решился.
- Пусть эта земля пойдет с молотка в уплату налога, - сказал он, - и
пусть она никогда больше не вводит в соблазн меня и моих близких!
Он распахнул окно, порвал счет в клочки, и их подхватило ветерком;
Вашингтон смотрел вслед, пока все они до единого не скрылись из виду.
- Чары разрушены! - сказал он. - Всю жизнь над нами тяготело
проклятие, но теперь ему конец! Едем!
Подъехал фургон; пять минут спустя, погрузив в него багаж и усевшись
на сундуки, два друга уже катили в этом тряском экипаже на вокзал;
полковник всю дорогу пытался петь "В родную гавань мы плывем" - слова-то он
знал хорошо, но мелодия в его исполнении была жестоким испытанием для
слушателей.