ГЛАВА XXXI
 

    СЧАСТЬЕ ЕЩЕ УЛЫБНЕТСЯ. НЕЖДАННАЯ РАДОСТЬ



Gedi kanadiben tsannawa*.
______________
* Заслуженная награда ждет терпеливого. (На языке канури.)

La xalog, la xamaih mi-x-ul nu qiza u quial gih, u quial
agabi

"Rabinal-Achi"*.
______________
* Неужели напрасно, неужели без всякой пользы провел я здесь столько
дней, столько ночей! - "Рабинал-Ачи". (На языке киче.)

Дела Филипа Стерлинга шли все хуже и хуже. Будущее представлялось ему
в самом мрачном свете. Слишком долго труды Филипа оставались бесплодными, и
мужество начало ему изменять; а главное, надежда на успех угасала с каждым
днем - это было совершенно ясно. Туннель углубился далеко в гору и уже
миновал то место, где, по всем расчетам, должен бы залегать угольный пласт,
если он вообще там есть. И теперь с каждым новым футом туннель, кажется,
уводит его все дальше от цели.
В иные минуты Филип тешил себя надеждой, что он ошибся, определяя
угол, под которым пласт, пересекавший долину, должен врезаться в гору.
Тогда он отправлялся в ближайшую шахту, еще раз доставал карту
месторождения, заново определял возможное направление пласта - и всякий раз
убеждался, что его туннель уже прошел ту точку, где он должен был пересечь
пласт, и все меньше и меньше оставалось надежды. Его рабочие уже давно не
верили в успех, и Филипу нередко случалось слышать их разговоры о том, что
никакого угля в этой горе не добудешь.
Десятники и рабочие соседних шахт, как и многочисленные видавшие виды
бездельники из соседнего поселка, то и дело заявлялись в туннель, и их
приговор был всегда одинаково безжалостен: "Никакого угля тут нет". Иногда
Филип принимался обдумывать все с самого начала, пытаясь понять, в чем же
секрет, потом шел в туннель и расспрашивал рабочих, не появились ли
признаки пласта. "Нет, - неизменно отвечали ему, - нет". Он брал с собой
кусок породы, выйдя наружу, тщательно его рассматривал и говорил себе: "Это
известняк, он содержит лилиевидные остатки кораллов - в этой породе должен
быть уголь!" Потом со вздохом отбрасывал его: "Ничего это не значит. Там,
где есть уголь, непременно залегает известняк с остатками таких
окаменелостей, но отсюда вовсе не следует, что там, где есть эта порода,
непременно есть и уголь. Этого еще мало... Конечно, есть один признак
совершенно безошибочный... Вот его-то мне и недостает".
Несколько раз за последний месяц он спрашивал себя: "Неужели я просто
фантазер? Да, наверно. Все теперь гоняются за призрачным счастьем, все
хотят, чтобы богатство свалилось с неба, и никто не желает наживать его в
поте лица. Так не годится, нужно дать людям расчет и заняться каким-нибудь
честным трудом. Нет здесь никакого угля. Какой же я был дурак! Надо с этим
кончать".
Но решиться на это он не мог. За такими мыслями обычно следовало еще
полчаса мучительного раздумья, потом он вставал, расправлял плечи и
говорил: "А все-таки уголь здесь есть, и я не отступлюсь. Изрою всю гору,
но не сдамся, пока жив!
Филипу и в голову не приходило попросить у сквайра Монтегю еще денег.
Ведь у него теперь только один шанс из тысячи найти уголь, а потому
нечестно было бы просить денег, и очень глупо поступил бы Монтегю, если бы
дал их.
У Филипа было три смены рабочих. И вот однажды, уплатив им за неделю,
он убедился, что денег у него больше нет. Он не мог позволить себе влезть в
долги и дал людям расчет. Немного погодя они явились к нему в хижину, где
он сидел как воплощенное отчаяние, подперев голову руками и упершись
локтями в колени. Один из рабочих выступил вперед.
- Мистер Стерлинг, - сказал он. - Когда Тим подвернул ногу и
провалялся целую неделю, вы платили ему половину жалованья, и это здорово
поддержало его семью. И вообще, когда кому из нас приходилось туго, вы
всегда помогали чем могли. Вы поступали с нами по справедливости, а мы тоже
люди и сразу видим настоящего человека. От этой горы мы толку не ждем, но
когда в человеке столько упорства, это мы уважаем. Уж, кажется, все против
вас, - а вы, знай, гнете свое. Черт меня подери, да неужто мы не остались
бы с вами до самого конца, будь у нас хоть какой-нибудь харч! Так все
ребята говорят. Вот мы и решили напоследок еще попытать счастья. Поработаем
еще три дня; если ничего не найдем, не спросим с вас никакой платы. Вот это
мы и пришли сказать.
Филип был тронут. Будь у него деньги на "харч" на три дня, он принял
бы великодушное предложение шахтеров, но теперь он, конечно, не мог
уступить им в благородстве и мужественно отказался. Потом пожал им всем
руки и, оставшись один, вновь предался безрадостным думам. А рабочие все же
отправились в туннель и "попытали счастья напоследок". Они проработали
целый день; потом заглянули к Филипу попрощаться и ушли, так и не сумев
ничем его порадовать.
Назавтра Филип продал все инструменты, оставил себе только два-три
комплекта; кроме того, он продал на слом одну из опустевших хижин вместе со
всей домашней утварью; на эти гроши можно купить еды и продолжать работу в
одиночку. В конце дня, одевшись похуже, он отправился в туннель. Там он
зажег свечу и стал ощупью продвигаться вперед. Странное дело: из глубины
слышится стук кирки или бура... а вот и огонек блеснул... Да это Тим!
- Я нанялся на "Золотой вереск", - сказал ему Тим, - дней через десять
мне приступать, а пока поработаю здесь. Надо же что-нибудь делать, и потом
я вам должен - вы ведь давали мне деньги, когда я хворал.
- Ничего вы мне не должны, - сказал Филип.
Но Тим стоял на своем.
- Ну, вот что, - сказал Филип, - у меня есть немного еды. Будем
работать, пока она не кончится.
Со следующего дня Филип работал буром, а Тим киркой. Вначале Филипу не
терпелось увидеть результат каждого взрыва: не успеет дым рассеяться, а он
уже тут как тут. Но всякий раз перед ним была все та же пустая порода, и
под конец он уже почти равнодушно ждал взрыва и мало интересовался
результатом. Он просто из упрямства продолжал тянуть лямку, не надеясь
больше на успех.
Тим оставался с ним до тех пор, пока не пришло время ему уходить на
"Золотой вереск", и тщетность их трудов удручала его, кажется, не меньше,
чем Филипа. Когда он ушел, Филип продолжал сражаться с судьбой в одиночку;
он работал изо дня в день, но дело шло медленно, и порой ему казалось, что
он не подвигается ни на шаг.
Однажды под вечер он кончил бурить шпур, над которым трудился уже
больше двух часов; очистил его, засыпал порох и вставил запал, потом
заполнил шпур землей и мелким щебнем, как следует утрамбовал все это,
поднес к запалу свечу и побежал. Вскоре раздался глухой взрыв, и Филип
машинально повернул было назад, чтобы посмотреть, что получилось, но вдруг
остановился в раздумье.
"Бесполезно, - сказал он себе. - Это просто смешно. Ну, найду я
уголь... опять какой-нибудь жалкий пропласток, от которого все равно толку
никакого..."
Он уже шел к выходу из туннеля.
"Я побежден, - думал он. - Ни денег, ни припасов... Ничего не
поделаешь, надо бросить эту затею... Столько напрасного труда! Но нет, я не
побежден! Я заработаю еще денег, вернусь сюда - и тогда посмотрим, чья
возьмет! Да, но на это могут уйти годы, долгие годы..."
Выйдя из туннеля, он сбросил куртку, опустился на камень и долго
смотрел на заходящее солнце, на поросшие лесом горные хребты, словно
катящиеся волна за волной в расплавленное золото заката.
Что-то происходило у самых его ног, но он этого не замечал. Он глубоко
задумался, и думы его становились все мрачнее. Потом он поднялся, бросил
взгляд на далекую долину, и мысли его приняли новый оборот.
"Чудесный край! Как там хорошо! Но там, внизу, совсем не то, что
здесь. Ну что ж, пойду домой укладываться - больше делать нечего".
И Филип медленно пошел к своей хижине. На полпути он вспомнил о
куртке, хотел было вернуться, но тут же улыбнулся и зашагал дальше - такое
старье вряд ли понадобится ему в цивилизованном обществе. Пройдя еще
немного, он вспомнил, что в кармане остались нужные бумаги, и, с досадой
махнув рукой, повернул обратно, нашел куртку и надел ее.
Пройдя шагов десять, он вдруг остановился как вкопанный. Мгновение он
так и стоял, как бы пытаясь поверить чему-то и не смея. Потом потрогал
рукой плечо, спину - и обмер. Лихорадочно схватился за полу куртки и весь
задрожал. Сорвал с себя куртку, быстро глянул на нее, швырнул в сторону и
кинулся назад к штольне. Отыскал то место на земле, где прежде лежала
куртка; пришлось низко нагнуться - в сумерках трудно было что-нибудь
разглядеть; потом, чтобы окончательно убедиться, приложил руку к земле - и
на пальцы его набежала струйка воды.
- Господи! Наконец-то!
Он зажег свечу и побежал в штольню. Там он подобрал кусок породы,
выброшенный последним взрывом.
- Вот этой-то глины мне и надо было! Где она, там и уголь!
С великим усердием Филип работал киркой еще долго после того, как
совсем стемнело, и, когда наконец побрел домой, он твердо знал, что он -
обладатель угольного пласта, самого настоящего, мощностью в семь футов.
На шатком столе в своей хижине он увидел желтый конверт, в каких
доставляют телеграммы. Филип вскрыл его, прочитал телеграмму, скомкал и
бросил на пол.
В телеграмме стояло:
"Руфь тяжело больна".