ГЛАВА XVI
 

    ОБРАЗЦОВЫЙ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЙ ИНЖЕНЕР.


ИЗЫСКАТЕЛЬСКИЕ РАБОТЫ У ПРИСТАНИ СТОУНА

mark*
           Todtenbuch, 117, I, 3*.
______________
* Я пришел. "Строй дорогу" - слова, выражающие мою суть (мое имя). -
"Книга мертвых", 117, 1, 3 (египетск.).

Пока шла весна и Руфь была поглощена своими занятиями, Филип и его
друзья продолжали жить в "Южном". Главные подрядчики уже закончили
переговоры с государственными и железнодорожными чиновниками, а также с
подрядчиками помельче и отбыли на Восток. Но Филипа и Генри задержала в
городе болезнь одного из инженеров, у постели которого они поочередно
дежурили.
В одном из писем Филип рассказал Руфи о их новом знакомом - полковнике
Селлерсе, гостеприимном и задушевном джентльмене, искренне заинтересованном
в процветании своего края и в их собственных успехах. Им еще не
представился случай побывать "у него дома", в северной части штата, но
полковник часто обедал с ними, поверял им по секрету свои планы и,
по-видимому, испытывал к ним большое расположение, особенно к его другу
Гарри. Правда, он почему-то никогда не имел при себе наличных денег, но
зато вел очень крупные операции.
Переписка между Филипом и Руфью, столь по-разному занятых, была не
слишком оживленной; Филип посылал длинные письма, а получал в ответ
короткие, - правда, насыщенные меткими замечаниями; так, например, о
полковнике Селлерсе Руфь написала, что такие люди по крайней мере раз в
неделю обедают в их доме.
Выбранная Руфью профессия очень удивила Филипа, и хотя он подробно
разбирал этот вопрос в своих письмах, но не смел и намекнуть ей, что
боится, как бы увлечение медициной не помешало осуществлению его самых
сокровенных планов. Он слишком уважал Руфь, чтобы возражать против ее
решения, и готов был отстаивать его перед всем светом.
Вынужденная задержка в Сент-Луисе начинала беспокоить Филипа. Деньги
его быстро таяли, к тому же ему не терпелось поскорее заняться делом и
самому убедиться, сможет ли он нажить состояние или хотя бы получить
какую-нибудь должность. Подрядчики предоставили молодым людям право
присоединиться к изыскательским партиям, как только они смогут уехать из
города, но больше ничего для них не сделали, оставив их, по сути дела, лишь
с весьма туманными надеждами на лучшее будущее.
Зато Гарри был вполне счастлив. Он очень быстро перезнакомился со всем
городом, начиная от губернатора штата и кончая официантами в отеле.
Жаргоном дельцов с Уолл-стрит он владел в совершенстве, разговаривал со
всеми так, словно был важной персоной, и с увлечением погрузился в изучение
земельных и железнодорожных спекуляций, которыми был насыщен самый воздух
Сент-Луиса.
Полковник Селлерс и Гарри беседовали целыми часами и даже днями. Гарри
сообщил своему новому другу, что скоро выезжает в изыскательскую партию,
работающую на линии Солт-Лик - Пасифик, но что вовсе не это его настоящее
дело.
- Как только начнется строительство дороги, мне вместе с одним
человеком предстоит получить большой подряд; а пока я хочу побродить с
геодезистами и присмотреть хорошие земли и участки под железнодорожные
станции.
- Самое главное - это знать, куда вложить капитал, - поддакнул ему
полковник. - Я знавал людей, которые потеряли деньги только потому, что
сочли ниже своего достоинства прислушаться к совету Селлерса. А другие
прислушались - и нажили огромные состояния. Уж кто-кто, а я эти края знаю,
изучаю их вот уже двадцать лет. На карте штата Миссури нет такого местечка,
которого бы я не знал как свои пять пальцев. Когда вы захотите пристроить
немного деньжат, - доверительным тоном продолжал полковник, - дайте знать
Бирайе Селлерсу. Вот и все.
- Ну, сейчас у меня на руках не так уж много денег, но если с
пятнадцатью или двадцатью тысячами долларов здесь можно сделать что-нибудь,
то в нужную минуту я смогу собрать такую сумму.
- Это уже нечто, уже нечто - пятнадцать или двадцать тысяч... скажем -
двадцать, для начала, - задумчиво проговорил полковник, как бы подыскивая
мысленно какое-нибудь дельце, которое можно было бы затеять с такой
пустячной суммой. - Вот что я вам скажу, мистер Брайерли, но помните, я
говорю это только вам. Я давно держу про запас один небольшой проект.
Вернее, он выглядит небольшим на бумаге, но у него большое будущее. Что вы
скажете, сэр, относительно города, выросшего за два года будто по мановению
волшебного жезла Аладдина - да еще в таком месте, где его возникновение так
же неожиданно, как появление маяка на вершине Пайлот-ноба? А земля, на
которой будет выстроен город, может стать вашей собственностью! Это вполне
осуществимо, вполне осуществимо!
Полковник пододвинул свой стул ближе к Гарри, положил руку ему на
колено и, предварительно оглядевшись по сторонам, заговорил вполголоса:
- Линия Солт-Лик - Пасифик пойдет через Пристань Стоуна! Это самое
ровное и самое подходящее место для строительства города, какое когда-либо
создавал господь бог! К тому же это природный центр края по выращиванию
конопли и табака.
- Почему вы решили, что линия пройдет именно там? Судя по карте, это
примерно в двадцати милях от прямой трассы.
- Никогда нельзя предвидеть, где пройдет прямая трасса, пока инженеры
не проложат ее. Между нами говоря, я уже беседовал с начальником участка,
инженером Джеффом Томпсоном. Он понимает нужды Пристани Стоуна и жителей
города - будущих жителей. Джефф считает, что железная дорога строится для
удобства населения, а не для сусликов; и он говорит, что будь он проклят,
если линия не пройдет через Пристань Стоуна! Вам бы следовало познакомиться
с Джеффом - он один из самых больших энтузиастов Запада, а лучшего
собутыльника я еще не встречал.
Полковник был близок к истине. Чтобы удружить приятелю, Джефф мог
пойти на все: он был всегда готов разделить с ним последний доллар и с той
же готовностью мог подбить его на дуэль. Когда полковник Селлерс объяснил
ему, какие богатства таит земля у Пристани Стоуна, он от души пожал руку
этому джентльмену, пригласил его выпить и громовым голосом провозгласил:
- Бог ты мой, полковник! Джентльмену из Вирджинии достаточно сказать
словечко другому вирджинцу - и дело сделано! Пристань Стоуна ждет железной
дороги по крайней мере четыре тысячи лет, и будь я проклят, если она ее не
получит!
Гарри рассказал о новом проекте Филипу, но тот не очень уверовал в
него; зато сам Гарри говорил о нем так, будто несуществующий еще город уже
стал его собственностью.
Гарри искренне верил во все свои планы и изобретения и жил,
ослепленный их золотым ореолом. Молодой человек всем нравился; да и как он
мог не нравиться, когда у него были такие подкупающие манеры и такое
солидное состояние? Официанты в отеле прислуживали ему как никому другому;
он обзавелся в городе множеством знакомых, и все они сочувствовали его
разумным и широким взглядам на проблемы развития Сент-Луиса и всего Запада.
Он считал, что этот город следовало сделать столицей Соединенных Штатов. С
некоторыми из местных коммерсантов он уже почти договорился о поставках для
его участка строительства на линии Солт-Лик - Пасифик; он изучал карты с
инженерами, проверял профиль пути с подрядчиками, заранее прикидывал
возможные цены на участки. Этим делам он отдавал все время, которое
оставалось у него свободным от дежурств у постели больного приятеля и от
обсуждения деталей нового проекта с полковником Селлерсом.
Тем временем проходили дни, за днями - недели, и деньги Гарри таяли.
Он по-прежнему не считал их, - такой уж он был человек, что никогда не
считал деньги, ни свои, ни чужие; он умел истратить или дать взаймы один
доллар с таким видом, что невольно казалось, будто это десять. И вот
однажды, когда ему в конце недели подали счет за номер и услуги, Гарри
порылся в карманах и не нашел в них ни цента. Он небрежно сказал хозяину,
что у него кончились наличные и что он напишет в Нью-Йорк. Он тут же сел и
написал подрядчикам пышущее энтузиазмом письмо о перспективах стройки и
попросил выслать ему аванс в сотню или две. Ответа не последовало. Тогда он
написал снова и, не выражая никакой обиды, по-деловому попросил прислать
ему жалованье хотя бы за три дня. На это последовал короткий ответ, в
котором сообщалось, что с деньгами на Уолл-стрит сейчас туго и что ему
лучше всего поскорее присоединиться к изыскательской партии.
Однако по счету надо было платить, и Гарри отправился с ним к Филипу
посоветоваться, не стоит ли "запросить" немного деньжат у дядюшки. Филип не
особенно верил в силу "запросов" Гарри и сказал, что заплатит по счету сам.
Гарри немедленно выкинул эту заботу из головы и с легким сердцем, как было
свойственно его широкой натуре, предоставил Филипу платить по всем
следующим счетам. Филип так и делал, несмотря на чудовищные "дополнительные
услуги", фигурировавшие в них; однако он озабоченно пересчитывал свои
убывающие "капиталы", так как это было все, что он имел и на что мог
рассчитывать. Но разве они с Гарри не заключили молчаливого соглашения
поддерживать друг друга и делить все поровну? И разве его щедрый товарищ не
поделился бы с ним, если бы он, Филип, оказался в стесненных
обстоятельствах, а у Гарри еще оставалось бы хоть немного денег?
Лихорадке наконец надоело трепать героически сопротивлявшегося
молодого инженера, которого она свалила с ног в номере отеля, и она
покинула его - истощавшего, слегка пожелтевшего, но зато
"акклиматизировавшегося". Все уверенно заявляли, что теперь он окончательно
"акклиматизировался", хотя никто толком не знал, что такое "акклиматизация"
и какое она имеет отношение к западной лихорадке. Некоторые говорили, что
это своего рода прививка, благодаря которой смерть от особенно
злокачественной лихорадки становится менее вероятной. Другие считали
"акклиматизацию" некиим обрядом посвящения, подобным тому, какой принят в
"Клубе Чудаков" и после которого всякий получает то, что ему положено.
Остальные же полагали, что "акклиматизироваться" - значит просто-напросто
усвоить привычку пропускать каждое утро перед завтраком стаканчик горькой -
смеси виски с дезинфицирующим веществом.
Впоследствии Джефф Томпсон рассказывал Филипу, что однажды он спросил
у сенатора Ачисона, тогдашнего вице-президента Соединенных Штатов, верит ли
он в "акклиматизацию". Томпсон полагал, что мнение второго в нашем
государстве человека представляло бы несомненную ценность. Они сидели на
скамье перед деревенским трактиром и запросто болтали, - ведь наши
демократические обычаи не препятствуют этому.
- Ну как, сенатор, вы уже акклиматизировались в здешних краях?
- Пожалуй, - ответил вице-президент, закинув ногу на ногу и надвинув
свою широкополую шляпу на глаза; затем он метким плевком заставил отскочить
в сторону проходившего мимо цыпленка и сказал, по-сенаторски взвешивая
каждое слово: - Пожалуй, да. Я здесь живу уже двадцать пять лет, и разрази
меня гром, если я не пережил по крайней мере двадцать пять землетрясений -
по одному в год! Только негры и могут выдержать здешний климат!
Выздоровление инженера послужило сигналом к снятию лагеря в
Сент-Луисе; и, полные воодушевления, наши молодые искатели счастья
отправились на пароходе вверх по реке. Они плыли по Миссисипи только второй
раз в жизни, и все, что они видели, еще не утратило для них очарования
новизны. Полковник Селлерс пришел на пристань проводить их.
- А ящик шампанского я пошлю вам вдогонку следующим пароходом; нет,
нет, никаких благодарностей; на бивуаке не плохо распить бутылочку! -
кричал он, пока убирали сходни. - Передайте привет Томпсону. Пусть не
забывает про Пристань Стоуна! Мистер Брайерли, дайте мне знать, если вы
выберете что-нибудь конкретное, - я тут же приеду из Хоукая. До свиданья!
И пока молодые люди не скрылись из вида, полковник все махал им
шляпой, всем своим сияющим существом излучая пожелания счастья и удачи.
Путешествие было очень приятным и достаточно коротким, чтобы не
почувствовать его однообразия. По существу, наши пассажиры не успели даже
как следует привыкнуть к великолепию обширного салона, где сервировался
обед: это было поистине чудо красок и позолоты, с потолка свешивались
прихотливые гирлянды из разноцветной бумаги с бесконечными в своем
разнообразии фестончиками и узорами. Салон по красоте отделки превосходил
даже парикмахерскую. Отпечатанное в типографии меню, как справедливо
хвастались хозяева, было длиннее, чем в любом нью-йоркском отеле. Автор
этого произведения несомненно обладал талантом и воображением, и не его
вина, что сам обед был до некоторой степени обманом чувств и что все
заказываемые пассажирами блюда были на вкус почти одинаковы, не его вина
также, что запах розового масла, витавший над всеми разновидностями
десерта, свидетельствовал о том, что по пути из кухни этот десерт попадал
сперва в парикмахерскую.
Наши путешественники высадились в небольшом поселке на левом берегу и
немедленно отправились верхом в глубь штата к лагерю; одежду и одеяла они
приторочили к седлам. Гарри облачился в уже знакомый нам костюм, и его
высокие, начищенные до блеска сапоги неизменно привлекали внимание тех
немногих встречных, которые им попадались по дороге; особенно они нравились
розовощеким красоткам, легко шагавшим с небольшими корзинками в руках и в
живописных косынках на голове или же ехавшим на мулах, держа перед собою
более тяжелую поклажу.
Гарри распевал отрывки из оперных арий и говорил о будущем богатстве.
Даже Филип был возбужден охватившим его чувством свободы, духом приключений
и красотой пейзажа. Прерия, покрытая молодой травой и яркими пятнами
цветов, преимущественно всякими разновидностями флоксов, казалась издавна
возделанной заботливой рукой, а попадавшиеся по временам светлые рощи
белого дуба придавали ей вид парка. Казалось, в любую минуту за расчищенной
дубравой могут показаться остроугольные коньки крыш и квадратные окна
старинного дома, выстроенного в елизаветинском стиле.
К вечеру третьего дня, перед заходом солнца, когда молодые люди, по их
предположениям, должны были находиться около города Магнолия, вблизи
которого следовало искать лагерь изыскателей, они увидели бревенчатый дом и
подъехали к нему - справиться о дороге.
Половина дома была занята под лавку, половина - под жилье. У двери
стояла негритянка в ярком тюрбане.
- Не можете ли вы сказать, тетушка, - обратился к ней Филип, - далеко
ли отсюда до города Магнолия?
- Э, бог с тобой, дитятко, - рассмеялась женщина, - да вот же он!
Так оно и было; бревенчатый дом являл собою весь компактно выстроенный
город, а пригородом ему служило все мироздание. Лагерь же находился всего в
трех или четырех милях.
- Мимо не проедете, - объяснила им негритянка. - Только не держитесь
дороги, а езжайте прямехонько на закат.
Всадники поскакали галопом и, когда в небе начали загораться звезды,
увидели мерцающие огни лагеря. Он был разбит в небольшой лощине, по которой
меж редких белых дубков протекал ручей. Под деревьями стояло несколько
палаток; лошади и волы были привязаны неподалеку, а обитатели лагеря сидели
на складных стульях или лежали на одеялах возле ярко пылавшего костра.
Подъехав поближе, Филип и Гарри услышали звуки банджо и увидели нескольких
негров с одной из ближних плантаций, которые "откалывали" джубу под дружные
"ух! ух!" зрителей.
Джефф Томпсон - ибо лагерь был разбит партией этого прославленного
инженера - сердечно поздравил их с прибытием, предложил обосноваться в его
палатке, приказал накормить ужином и вытащил на свет небольшой кувшин,
заявив, что ввиду прохладного вечера необходимо "пропустить по глоточку".
- Я еще не видел ни одного человека из восточных штатов, который умел
бы пить из кувшина, держа его одной рукой. А это легче легкого. Вот,
смотрите.
Он взялся за ручку кувшина правой рукой, откинул его на тыльную часть
руки и приложился губами к носику: все это было проделано изящно и просто.
- К тому же, - сказал мистер Томпсон, опуская кувшин, - каждый пьет,
сколько ему совесть позволяет.
Спать в лагере ложились рано, так уж было заведено, и в девять часов
все были под одеялами, - все, кроме самого Джеффа, который посидел еще
немного над полевым журналом, потом вышел из палатки и пропел сильным
приятным тенором "Звездное знамя" от начала до конца. По-видимому, в словах
этого волнующего гимна изливалась вся не израсходованная им за день
словесная энергия.
Филип долго не мог уснуть. Он видел лагерный костер, яркие звезды,
блиставшие сквозь листву деревьев, слышал журчанье ручья и стук лошадиных
копыт, время от времени до него доносился крик совы и отрывистый лай
собаки, приставшей к фургону повара. А потом он уже перестал что-либо
слышать и видеть, кроме Джеффа, - тот стоял на крепостной стене в красном
зареве вспыхнувшей ракеты и распевал: "О, разве не видишь, не видишь ты?"
Впервые в жизни Филип спал прямо на земле.