ГЛАВА XX
 

    ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ -


ДИЛУОРТИ ЗЛАТОУСТ

mark*
   *  Сладкозвучный  рог,  наделенный  дарами  красноречия  и  обхождения,
разума и прозорливости; на лице его было написано благоволение, которое
покоряло всех взиравших на него (староирландск.).

Приезд сенатора Эбнера Дилуорти стал настоящим событием в Хоукае.
Немалая честь, когда сенатор, вращающийся среди великих мира сего и
управляющий судьбами всей нации, покидает свое место в Вашингтоне,
снисходит до общения с простыми людьми и пользуется гостеприимством такого
города, как Хоукай. Все были польщены приездом человека столь
прославленного, и в его присутствии политическая рознь была временно
предана забвению.
Эбнер Дилуорти, уроженец соседнего штата, оставался сторонником Севера
в самые тяжелые для страны дни, благодаря чему и преуспел; но разве это
причина для того, чтобы полковник Селлерс, который был на стороне южан и не
преуспел, с презрением отвернулся от него?
Сенатор остановился у своего старого приятеля, генерала Босуэла, но
могло показаться, что радушным гостеприимством, оказываемым ему в Хоукае,
он обязан только полковнику Селлерсу. Ведь именно полковник с присущей ему
щедростью предложил сенатору распоряжаться в городе, как у себя дома.
- Вас здесь хорошо знают, - сказал полковник, - и Хоукай гордится
вами. Перед вами открыта любая дверь, вам будут рады у каждого очага. Если
бы генерал Босуэл, ваш давний друг, не предъявил на вас своих прав, я
настоял бы, чтобы вы остановились у меня. Вы встретитесь с жителями нашего
города и увидите здесь такие перемены, которые поразят вас.
Полковник был так неудержим в своем гостеприимстве, что, по-видимому,
убедил самого себя в том, что и в самом деле принимал сенатора в своем
доме; во всяком случае, впоследствии он неоднократно рассказывал о том, как
Дилуорти гостил у него, и упоминал о некоторых блюдах, особенно
понравившихся сенатору. Что правда, то правда - однажды полковник в самом
деле настойчиво приглашал Дилуорти отобедать, но это было в тот самый день,
когда сенатор уже уезжал из Хоукая.
Сенатор Дилуорти был тучный и представительный мужчина, хоть и не
очень высокого роста. Он был человек сладкоречивый и весьма популярный.
Сенатор проявил большой интерес к жизни города и всей округи, к
развитию сельского хозяйства, просвещения и религии и особенно к положению
недавно освобожденной расы.
- Провидение, - говорил он, - вручило нам их судьбы; и хотя мы с вами,
генерал, при помощи конституции могли бы выбрать им иной удел, провидению
виднее.
- Ничего из них не выйдет, и не пытайтесь, - прервал его полковник
Селлерс. - Эти расчетливые людишки, сэр, не хотят работать на белых:
подавай им гарантии, видите ли! Все высматривают, как бы прожить, работая
только на себя. Бездельники, сэр, взгляните на мой огород - весь зарос
сорняками. Неделовой народ, сэр.
- В ваших словах есть доля правды, полковник. Но надо им дать
образование.
- Дайте негру образование, и он станет еще расчетливее. Он и теперь-то
делает только то, что ему самому нравится; а что же будет тогда?
- Однако, полковник, образованный негр сможет обратить свою
расчетливость на пользу всего общества.
- Никогда этого не будет, сэр, никогда. Вы развяжете ему руки - он
станет еще больше вредить себе. У негра нет хватки, сэр. Возьмите белого
человека - он умеет и задумать большое дело и претворить его в жизнь. А
негр - нет.
- И все-таки, - возразил сенатор, - даже допуская, что он может
навредить себе с точки зрения земных благ, возвысить его при помощи
образования - значит увеличить возможности его спасения в ином мире, а
именно это-то и важно, полковник. Каков бы ни был результат, мы должны
исполнить свой долг перед этим созданием божьим.
- Правильно, - подхватил полковник, - возвышайте его душу сколько вам
угодно, но не трогайте его самого, сэр! Вот так-то, сэр! Возвышайте его
душу, но самого негра оставьте таким, каков он есть.
Естественно, что одним из проявлений гостеприимства, оказанного
сенатору, был большой официальный прием в здании суда, во время которого
Дилуорти обратился к своим согражданам с речью. Распорядителем торжества
был полковник Селлерс. Он сопровождал духовой оркестр от "Городского отеля"
до дома генерала Босуэла. Он шел впереди колонны масонов, "Клуба Чудаков",
пожарников, Добрых Храмовников, Поборников Трезвости и Молодых Поборников
Трезвости, Дочерей Ревекки и учащихся воскресных школ, а заодно и всех
остальных граждан города, которые шествовали вслед за сенатором к зданию
суда. Он суетился еще долго после того, как все в зале уселись, и громко
требовал тишины среди гробового молчания, воцарившегося перед тем, как
генерал Босуэл представил сенатора собравшимся. Полковник давно ждал случая
показать себя во всей красе и впоследствии долго и с удовольствием
вспоминал об этом событии.
Поскольку наш роман печатается не в "Вестнике конгресса", мы не можем
привести речь сенатора Дилуорти целиком. Начал он примерно так:
- Сограждане! Мне доставляет большое удовольствие видеть вас и
находиться среди вас. Я рад, что могу хоть на время отдохнуть от своих
тяжких государственных обязанностей и поговорить по душам с моими друзьями,
живущими в этом великом штате. Я нахожу одно утешение от всех моих забот и
тревог, и это сладостное утешение - доброе мнение обо мне моих сограждан. Я
с нетерпением жду того момента, когда смогу сложить с себя бремя своих
забот... ("Кто тебе поверит!" - выкрикнул какой-то подвыпивший парень у
входа. Голоса: "Выставить его за дверь!").
- Нет, друзья мои, не гоните его. Пусть эта заблудшая овца останется.
Я вижу, что он стал жертвой зла, которое разъедает наши общественные
добродетели и подтачивает устои нашей жизни. Как я уже сказал, когда-нибудь
я смогу сложить с себя бремя своих обязанностей и посвятить себя
заслуженному отдыху в таком приятном, мирном, просвещенном, передовом и
патриотически настроенном городе, как, например, Хоукай. (Аплодисменты.) Я
много путешествовал, я побывал во всех частях нашей славной страны, но
нигде я не видел более прелестного города, чем ваш, нигде я не видел более
ярких доказательств торгового, промышленного и религиозного процветания...
(Снова аплодисменты.)
Тут сенатор пустился в описание нашей великой страны и больше часа
распространялся о ее процветании и о грозящих ей опасностях.
Затем он благоговейно заговорил о религиозных устоях и о том, что для
поддержания общественных нравов на должной высоте надо строго следить за
нравственностью в частной жизни. "Полагаю, что мой голос достигнет и
детских ушей", - заметил он и после нескольких назидательных слов,
предназначенных для детей, закончил свою речь прославлением "духа
американской свободы, восходящего по овеянным славой ступеням Капитолия и
ведущего за собой одной рукою - "Воскресную Школу, а другой - Трезвость".
Полковник Селлерс, конечно, не упустил случая внушить столь
влиятельной особе мысль о том, сколь желательно улучшить условия
судоходства на реке Колумба. Они с мистером Брайерли возили сенатора в
Наполеон и там открыли ему свои планы. Подобного рода планы сенатор понимал
без особых разъяснений, видимо, ему не раз приходилось иметь с ними дело.
Однако, когда они доехали до Пристани Стоуна, он огляделся и спросил:
- Это и есть Наполеон?
- Только его основа, только основа, - сказал полковник, развертывая
карту. - Вот здесь будет вокзал, здесь - церковь, а вот тут -
муниципалитет, ну и так далее.
- Так, так, понятно. А далеко отсюда река Колумба? Этот ручей впадает,
видимо...
- Да это Гусиная Протока, - вмешался один из местных жителей,
подошедший поглазеть на приезжих, - и никакой реки Колумба здесь нет;
может, она и течет где-нибудь поближе к Хоукаю... Прошлым летом приезжала
сюда железная дорога, но больше ее тут не видали.
- Да, да, сэр, - поспешил объяснить полковник, - на старых картах река
Колумба называлась Гусиной Протокой. Взгляните, какую великолепную дугу она
описывает у города; по ней всего сорок девять миль до Миссури, и на всем ее
протяжении ходят барки, причем довольно часто; в нее впадают все здешние
реки; немножко труда - и пароходы будут доходить до самого города. Ее нужно
расширить и углубить. Взгляните на карту: вот река Колумба! Этому краю
необходим свой водный путь.
- Вам потребуются немалые ассигнования, полковник Селлерс.
- Не меньше миллиона долларов... ведь вы называли эту цифру, мистер
Брайерли?
- Согласно предварительным изысканиям, - сказал Гарри, - миллиона
должно хватить; затратьте на реку Колумба один миллион, и город Наполеон
принесет вам не меньше двух.
- Понимаю, - кивнул сенатор. - Но лучше пойти обычным путем и для
начала ходатайствовать о двухстах или трехстах тысячах. Получив это
ассигнование, вы сможете начать продажу городских участков.
Будем справедливы к сенатору: ни река, ни ее окрестности его,
собственно, не интересовали; зато ассигнование пришлось ему по душе, и
сенатор дал понять полковнику и мистеру Брайерли, что постарается протащить
его. Гарри, считавший себя знатоком вашингтонских нравов, намекнул на
комиссионные.
Но он тут же увидел, что сенатор глубоко оскорблен.
- Если вы еще раз скажете что-нибудь подобное, - проговорил Дилуорти,
- вы меня просто обидите. Все, что я делаю, я делаю в интересах общества.
Часть ассигнования уйдет на неизбежные расходы, и как это ни грустно,
придется повидаться кое с кем из членов конгресса. Но на мою скромную
поддержку вы можете рассчитывать.
Больше об этой стороне дела никто не упоминал. Необходимые данные
сенатор добыл не путем личных наблюдений, а непосредственно из уст
полковника. Узнав все, что ему нужно, Дилуорти приобщил ассигнование на
реку Колумба к остальным своим общественно полезным проектам.
В тот же приезд сенатор познакомился с мистером Вашингтоном Хокинсом и
был тронут его житейской неопытностью, непосредственностью и, возможно, его
готовностью согласиться на любое деловое предложение.
Полковник был доволен, что Вашингтон возбудил в сенаторе такой
интерес, тем более что это могло помочь ему осуществить надежды, связанные
с теннессийскими землями; да и сам сенатор сказал полковнику, что с
радостью поможет всякому достойному молодому человеку, если при этом личные
выгоды можно сочетать с общественным благом. А он не сомневается, что в
данном случае речь идет именно о такой возможности.
После нескольких встреч с Вашингтоном сенатор предложил ему поехать с
ним в столицу в роли его личного секретаря и секретаря его комиссии;
предложение было принято с восторгом.
Воскресенье застало Дилуорти еще в Хоукае. Он посетил церковь и поднял
дух достойного и ревностного пастыря своим сочувствием к его трудам и
расспросами о благочестии паствы. Оказалось, что паства не очень
благочестива, и добряк священник с грустью подумал о том, насколько ему
было бы легче, будь у него поддержка такого человека, как сенатор Дилуорти.
- Я рад был убедиться, дорогой сэр, - сказал сенатор, - что вы
разъясняете основополагающие догматы веры. Только из-за пренебрежения к
догматам в нашей стране столько людей отходит от церкви! Я рад был бы
увидеть вас в Вашингтоне - священником при сенате, например.
Старик невольно почувствовал себя польщенным, и можно ли удивляться,
что впоследствии среди безрадостных своих трудов он часто начинал мечтать о
том времени, когда его, быть может, вызовут в Вашингтон и назначат
священником при сенате, - и на душе у него сразу становилось светлее. Во
всяком случае, похвала сенатора сослужила ему хоть одну службу: она подняла
его в глазах жителей Хоукая.
В это воскресенье Лора пошла в церковь одна, и домой ее провожал
мистер Брайерли. Часть пути они прошли вместе с генералом Босуэлом и
сенатором Дилуорти, и генерал представил молодых людей сенатору. У Лоры
были свои причины искать знакомства с сенатором, а Дилуорти был не из тех,
кто мог остаться безразличным к ее чарам. За время короткой прогулки
скромная красавица так понравилась сенатору, что он заявил о своем
намерении нанести ей визит на другой же день. Гарри выслушал его слова
довольно мрачно, а когда сенатор отошел, обозвал его "старым дураком".
- Фи, - недовольно протянула Лора, - неужели вы ревнуете? Он очень
приятный собеседник. А вас он назвал многообещающим молодым человеком.
На следующий день сенатор и в самом деле нанес Лоре визит и ушел,
окончательно убедившись в собственной неотразимости. Во время пребывания в
Хоукае он вновь и вновь встречался с Лорой и все больше подпадал под
обаяние ее красоты, которое испытывал на себе каждый, кому случалось
увидеть ее хоть раз.
Пока сенатор оставался в городе, Гарри был вне себя от ярости; он
утверждал, что женщины готовы бросить любого человека ради более крупной
добычи и что его неудача объясняется только появлением сенатора. Красота
Лоры доводила беднягу до безумия, и от досады он готов был размозжить себе
голову. Возможно, Лоре и доставляли удовольствие его муки, но она утешала
его ласковыми словами, которые только разжигали его пыл, а она улыбалась
про себя, вспоминая, что, твердя ей о своей любви, он ни разу не заговорил
о браке... Должно быть, этот пылкий юноша просто еще не думал о женитьбе...
Во всяком случае, когда он наконец уехал из Хоукая, он был так же далек от
этой мысли, как и раньше. Но страсть настолько захватила его, что теперь от
него можно было ожидать любого, самого отчаянного поступка.
Лора простилась с ним с нежностью и сожалением, которые, однако,
ничуть не нарушили ни ее душевного покоя, ни ее планов. Приезд сенатора
Дилуорти был для нее гораздо важнее: со временем он принес те плоды,
которых она ждала так долго, - приглашение приехать в столицу на время
зимней сессии конгресса в качестве гостьи его семьи.