ГЛАВА XXV
 
        НАЧАЛО РАБОТ В НАПОЛЕОНЕ (ПРИСТАНЬ СТОУНА)

марк
______________
* Место это - крайне неудобное (ассирийск.).

В тот же вечер Вашингтон Хокинс сообщил полковнику Селлерсу о великой
радости. Луизе он писал:
"Какое наслаждение слушать, как он изливает душу, преисполненную
благодарности богу за новое проявление всеблагой милости. Когда-нибудь, моя
Луиза, ты узнаешь его и будешь преклоняться перед ним так же, как и я".
Гарри тоже написал полковнику:
"Все в порядке, полковник: я протащил наше дело, хотя, что и говорить,
это было чертовски трудно. Когда я начинал, у нас не было ни одного
сторонника в комиссии палаты представителей, а в сенатской комиссии все
были против, кроме самого старика Дила; но когда я снял осаду, большинство
было обеспечено. Здесь все говорят, что протащить такое дельце через
конгресс невозможно, не купив предварительно обе комиссии за наличные, но
я, кажется, показал кое-кому, как делать дела, хоть они мне и не верят.
Когда я говорю здешним старожилам, что мы провели законопроект, не купив ни
одного голоса и не связав себя никакими обещаниями, они говорят: "Ну уж
это-то белыми нитками шито". А когда я отвечаю: "Белыми или не белыми, но
это факт", - то они говорят: "Бросьте, неужто вы сами верите в это?" И
когда я отвечаю, что мне незачем верить, потому что я точно знаю, они
улыбаются и говорят: "Вы либо сущий младенец, либо настоящий слепец - одно
из двух, третьего быть не может". И ведь они в самом деле думают, что мы
купили все голоса. Впрочем, пусть себе думают что хотят. Зато мне теперь
совершенно ясно, что если знаешь, как подойти к женщинам, и хоть немного
умеешь убеждать мужчин в своей правоте, то можешь смело вступить в спор
из-за ассигнования с любым денежным тузом и наверняка возьмешь верх. Пусть
теперь говорят что угодно, но двести тысяч долларов из денежек дяди Сэма мы
все-таки загребли; и это далеко не все: надо будет - мы к ним прибавим
столько, сколько потребуется, и сделает это не кто иной, как я, хоть мне,
быть может, и не следует говорить так о себе. Я буду у вас через неделю.
Поднимайте всех на ноги, не медля ни минуты ставьте на работу. Когда я
приеду, все закипит ключом".
Великая новость вознесла полковника Селлерса на седьмое небо. Он тут
же взялся за дело. Он носился с места на место, заключая контракты, нанимая
рабочих и прямо-таки упиваясь своей бурной деятельностью. Счастливее его не
было человека во всем Миссури.
И не было женщины на земле счастливее Луизы, так как она вскоре
получила от Вашингтона письмо, в котором говорилось:
"Радуйся вместе со мной, ибо наши мученья кончились. Все эти годы мы
ждали покорно и терпеливо, и теперь награда наконец близка. Нашелся
человек, согласившийся заплатить нашей семье сорок тысяч долларов за
теннессийские земли! Это ничтожная сумма по сравнению с тем, что мы
получим, если согласимся ждать, но я так мечтаю о том дне, когда смогу
назвать тебя моей, что сказал себе: лучше довольствоваться скромными
радостями, чем загубить лучшие свои годы в разлуке и тоске. К тому же я
смогу сразу вложить эти деньги в какое-нибудь выгодное дело, и через
несколько месяцев они вернутся ко мне в сто - нет, в тысячекратном размере.
Здесь полным-полно таких возможностей, и я уверен, что мои близкие охотно
разрешат мне пустить в оборот их долю вместе со своей. Не сомневаюсь, что
через год у нас будет полмиллиона; я нарочно называю самую маленькую цифру
- на всякий случай, - но уж полмиллиона у нас будет наверняка, и тогда твой
отец даст согласие и мы наконец сможем обвенчаться. О, какой это будет
чудесный день! Расскажи обо всем нашим друзьям - пусть они порадуются
вместе с нами".
И она рассказала, но сперва только отцу с матерью; а они посоветовали
ей пока молчать. Предусмотрительный отец велел ей также написать Вашингтону
и предупредить его, чтобы он не рисковал деньгами, а выждал немного и
посоветовался с двумя-тремя опытными людьми. Луиза так и сделала. Она
умудрилась никому не проболтаться, хотя по ее танцующей походке и сияющему
лицу даже самый ненаблюдательный человек заметил бы, что на нее свалилось
неожиданное счастье.
Гарри приехал к полковнику Селлерсу на Пристань Стоуна, и унылое
местечко сразу зажило бурной жизнью. Целая армия землекопов дружно взялась
за работу, и застывший воздух огласился веселой музыкой труда. Гарри,
произведенный в звание главного инженера, все силы отдавал работе. Он
расхаживал среди своих подчиненных, словно король среди подданных. Сознание
власти придавало его облику новое величие. А полковник Селлерс вкладывал в
свою роль управляющего крупным общественным предприятием все, на что
способен человек, - и даже больше. Эти два великих деятеля принялись за
"улучшение" реки с таким видом, будто им поручили переделать земной шар.
Они начали с того, что решили "спрямить" реку чуть выше Пристани
Стоуна, в том месте, где она описывала крутую дугу и где, согласно картам и
расчетам, "спрямление" должно не только укоротить реку, но и увеличить
дебит воды. Они принялись рыть канал поперек мыса, образованного изгибом
реки, и вслед за приказом о начале работ вся округа стала свидетельницей
необычайных событий: земля взлетала с лопат в небо, и грязь шлепала под
ногами в невиданных здесь ранее масштабах. Среди черепах поднялась такая
паника, что через шесть часов на три мили вверх и вниз от Пристани Стоуна
их не осталось ни одной. Взвалив малых и престарелых, больных и увечных на
спины, черепахи отправились нестройной колонной на поиски более тихих
заводей; следом за ними тащились головастики, а лягушки замыкали шествие.
В субботу вечером рабочие напрасно ждали жалованья, так как
ассигнование еще не поступило. Гарри объявил, что он попросил компанию
поторопиться с высылкой денег и что они скоро прибудут. Поэтому в
понедельник работы возобновились. К этому времени Пристань Стоуна стала
предметом живейшего интереса во всем близлежащем районе. Селлерс выбросил
на рынок парочку участков - "на пробу" - и неплохо продал их. Он одел
семью, купил запас продовольствия и еще остался при деньгах. Тогда он завел
небольшой банковский счет и невзначай упоминал о нем в разговоре с друзьями
и даже с незнакомыми людьми - по сути, с каждым встречным; но говорил он об
этом не как о событии совсем недавнего прошлого, а как о чем-то старом и
привычном. Он не мог устоять против соблазна ежедневно покупать всякие,
зачастую ненужные, пустяки: ведь так эффектно вместо обычного "запишите на
мой счет" вытащить чековую книжку и небрежно заполнить чек. Гарри тоже
продал пару участков, дал пару обедов в Хоукае и вообще славно повеселился.
Однако оба они стойко держались, выжидая, когда можно будет начать продажу
по самым высоким ценам.
К концу месяца дела у них выглядели плачевно. Гарри бомбардировал
нью-йоркское правление Компании по развитию судоходства на реке Колумба
сперва требованиями, потом приказаниями и наконец мольбами - но
безрезультатно: деньги не поступали, и даже письма оставались без ответа.
Рабочие начали шуметь. Полковник и Гарри устроили совещание.
- Что делать? - спросил полковник.
- Убей меня бог, если я знаю.
- Компания что-нибудь ответила?
- Ни слова.
- Вы вчера послали телеграмму?
- Да, и позавчера тоже.
- И никакого ответа?
- Никакого, черт их побери!
Затем наступила долгая пауза, и вдруг оба заговорили одновременно.
- Придумал!
- Придумал!
- Что вы придумали? - спросил Гарри.
- Вместо жалованья надо выдать ребятам тридцатидневные векселя на
компанию.
- Вот именно - моя мысль, точка в точку! А потом... Что потом?
- Да, да, знаю, - сказал полковник. - Ребята не станут ждать, пока
векселя дойдут до Нью-Йорка и будут оплачены. Но разве они не могут учесть
их в Хоукае?
- Конечно, могут. Это отличный выход. Все знают, что ассигнование
утверждено и компания у нас надежная.
Итак, векселя были выданы, и рабочие, поворчав немного, успокоились. В
бакалейной и других лавках векселя принимали довольно охотно, даже без
чрезмерного учетного процента, и некоторое время работы шли полным ходом.
Двое-трое из тех, что купили участки у Пристани Стоуна, поставили каркасные
дома и въехали в них. И, конечно же, в поселок забрел некий дальновидный,
но довольно беспечный бродячий издатель, который тут же основал и начал
выпускать газету под названием "Еженедельный Телеграф и Литературное
Хранилище г.Наполеона"; над заголовком красовался латинский девиз,
заимствованный из энциклопедического словаря, а ниже шли двусмысленные
историйки и стишки; подписная цена на год всего два доллара, деньги вперед.
Лавочники, конечно, сразу же отправили векселя в Нью-Йорк, и больше о них с
тех пор не было ни слуху ни духу.
Прошло несколько недель, и векселя Гарри совершенно обесценились -
никто не принимал их даже с самым большим учетным процентом. Второй месяц
работы завершился бунтом. Селлерс в то время отсутствовал, и Гарри тоже
вынужден был поспешно ретироваться, преследуемый по пятам целой толпой. Но
он был верхом, и это дало ему некоторые преимущества. Гарри не стал
задерживаться в Хоукае и проследовал дальше, избежав встречи с несколькими
ожидавшими его там кредиторами. На рассвете следующего дня он был вне
опасности и продолжал стремительно удаляться в восточном направлении. По
пути он телеграфировал полковнику, чтобы тот поехал и успокоил рабочих: он,
Гарри, едет в Нью-Йорк за деньгами, через неделю все будет в порядке, -
пусть Селлерс так и скажет рабочим, и пусть они не волнуются и во всем
положатся на него.
Когда Селлерс прибыл на Пристань Стоуна, толпа уже почти
утихомирилась. Рабочие успели опустошить контору компании, свалили в одну
кучу на полу пачки красиво отпечатанных акций и остальные бумаги и долго
наслаждались зрелищем горящего костра. Все они были явно расположены к
полковнику, и все же им пришла в голову мысль о том, что за неимением более
удовлетворительной добычи неплохо было бы повесить хотя бы его.
Однако они совершили роковую ошибку, решив сперва послушать, что он
скажет в свое оправдание. Не прошло и четверти часа, как язык полковника
сделал свое дело, и все они сразу почувствовали себя богачами. Полковник
преподнес каждому из них участок в пригородах Пристани Стоуна, не дальше
чем в полутора милях от будущего почтамта и вокзала, - и они пообещали
возобновить работу, как только Гарри пришлет с Востока деньги. На Пристани
Стоуна опять наступила тишь и благодать, но денег у рабочих не было, и жить
им было не на что. Полковник поделился с ними последними грошами, какие еще
оставались на его счету в банке, - в этом поступке не было ничего
удивительного, так как он всегда охотно делился всем, что у него было, с
каждым, кто этого желал; именно поэтому его семья влачила столь жалкое
существование и по временам даже голодала.
Когда рабочие поуспокоились, Селлерс уехал, и тут они горько
раскаялись, что позволили ему умаслить себя красивыми словами, - но жалеть
об этом было уже поздно, и тогда они решили, что в следующий раз уж
непременно его повесят, если только господь снова приведет его к ним.