ГЛАВА XXVI
 

МИСТЕР БОУЛТОН ЗАТЕВАЕТ НОВОЕ ДЕЛО

mark
 * Денег всегда не хватает (тамильск.).

Со временем слухи о легкомысленном образе жизни и светских
развлечениях Руфи дошли до Филадельфии и вызвали немало толков среди ее
родственников.
Ханна Шукрафт сказала другой кузине, что, по ее мнению, Руфь "ничуть
не умнее других", а кузина Хилда добавила, что больше всего в жизни Руфь
любит, чтобы все ею восхищались, потому-то она и не носит простой одежды и
не ходит на молитвенные собрания. Вместе с другими новостями до Филадельфии
дошла молва об обручении Руфи с молодым богачом из Фолкила и придала особую
пикантность язвительным шуточкам относительно стремления Руфи стать врачом.
Маргарет Боултон была слишком умна - слухи не удивили и не встревожили
ее. Быть может, они даже не лишены были основания: она слишком хорошо знала
женскую душу, чтобы считать их неправдоподобными; но она знала также, как
целеустремленна Руфь в достижении задуманного, и как, подобно ручью,
который журчит и играет, петляет и кружит, но все же неуклонно стремится к
морю, Руфь настойчиво стремится к одной цели, хоть и радостно отзывается на
дружеские приглашения повеселиться и подчас создается впечатление, что она
праздно и беззаботно греется в лучах солнца.
До приезда в Фолкил Руфь даже не подозревала, что когда-нибудь
увлечется внешней стороной жизни, что она способна, например,
заинтересоваться той, по временам довольно серьезной, забавой, которая
зовется "флиртом", и что она будет испытывать хоть какое-нибудь
удовольствие от собственного искусства нравиться и покорять - искусства
поистине очаровательного, хотя и не требующего особого интеллекта. Раньше
она считала своим долгом сдерживать свой жизнерадостный характер, уходить
от всего, что мешало серьезным занятиям. Будучи не слишком искушенной в
житейских делах, она подвергала свои поступки лишь суду своей совести и все
мирские споры улаживала в тиши собственного судейского зала. Вероятно, ее
мать понимала это и видела, что Общество Друзей ничем не сможет помешать
Руфи становиться все более самостоятельной и уверенной в своих суждениях.
Надо признаться, - хоть сама Руфь никогда бы в этом не призналась, -
что по возвращении из Фолкила медицинская карьера действительно перестала
казаться ей столь необходимой, как прежде; вернувшись в Филадельфию после
всех одержанных ею побед, упиваясь ощущением свободы и наслаждаясь веселым
обществом новых чутких друзей, она с удовольствием предвкушала борьбу,
которую поведет против косности и однообразия жизни ее филадельфийских
родных и знакомых, и стремилась привнести в нее хоть частицу живости и
блеска, которые так украшали ее жизнь в Фолкиле. Она ожидала, что новые
друзья будут навещать ее, что у нее будут собеседники, новые книги и
журналы, о которых все так много говорят, - одним словом, что она будет
жить полной жизнью.
Некоторое время Руфь все еще витала в той атмосфере, которую привезла
с собой. Миссис Боултон была очень довольна происшедшей в дочери переменой,
ее окрепшим здоровьем, ее интересом к делам семьи. Отец радовался обществу
любимой дочери, как ничему другому; ему нравились ее веселые, задорные
шутки, ожесточенные споры о только что прочитанной книге или статье. Сам он
всю жизнь много читал и благодаря поразительной памяти накопил почти
энциклопедический запас знаний. Ничто не могло сравниться для Руфи с
удовольствием попытаться поставить отца в тупик, набравшись предварительно
разнообразных сведений по какому-нибудь малоизвестному вопросу, но это ей
почти никогда не удавалось. Мистер Боултон любил общество, любил, чтобы его
дом был полон людей и звенел веселыми голосами молодежи; предложи Руфь
какой-нибудь дерзкий план против Общества Друзей, он с удовольствием принял
бы его.
Но, как Руфь в очень скором времени убедилась, традиции и заведенный
порядок вещей сильнее любой, самой восторженной и бунтарски настроенной
девушки. Несмотря на мужественные усилия, оживленную переписку и
настойчивое стремление сохранить прежнюю энергию, несмотря на книги и
музыку, она видела, что постепенно тиски рутины все крепче сжимают ее; и
чем яснее она осознавала всю безнадежность своих попыток, тем сильнее ею
вновь овладевала мысль о будущей профессии, которая теперь казалась
единственным выходом из положения.
- Если бы ты знала, мама, как жизнь в Фолкиле не похожа на нашу,
насколько интереснее там люди, насколько там все оживленнее!
- Дай срок, дитя, - скоро ты лучше узнаешь мир и увидишь, что он почти
всюду одинаков. Когда-то и я думала так же, как ты, и меньше всего
предполагала, что вступлю в Общество Друзей. Приглядись получше к людям,
может быть, и ты научишься ценить спокойную жизнь.
- Ты вышла замуж совсем молодой. А я не собираюсь рано замуж, может, и
вообще не выйду, - проговорила Руфь, с видом многоопытной женщины.
- А знаешь ли ты сама, чего хочешь? В твоем возрасте многие этого не
знают. Встретила ли ты в Фолкиле кого-нибудь, с кем тебе хотелось бы
остаться навсегда?
- Только не навсегда! - засмеялась Руфь. - Мне кажется, мама, я ни
одному человеку не смогу сказать "навсегда", пока у меня не будет профессии
и я не стану так же независима, как он. Тогда я отдам ему свою любовь не из
необходимости, а как свободный дар.
Новомодная философия Руфи вызвала улыбку у Маргарет Боултон.
- Только полюбив, ты поймешь, Руфь, что любовь не подчиняется разуму и
не признает никаких условий. Ты писала, что Филип Стерлинг приезжал в
Фолкил?
- Да, вместе со своим другом Генри Брайерли. Генри очень занятный
молодой человек, не такой серьезный, как Филип, и к тому же любит
пофрантить.
- И этому франту ты отдала предпочтение?
- Я никому не отдавала предпочтения, но с Генри Брайерли всегда
весело, а с Филипом далеко не всегда.
- А ты знаешь, что твой отец переписывается с Филипом?
Руфь удивленно подняла голову и вопросительно посмотрела на мать.
- О нет, не о тебе.
- О чем же? - и если в голосе Руфи и прозвучало легкое разочарование,
то сама она, вероятно, этого не заметила.
- О каких-то земельных участках. Этот Биглер опять втянул отца в новую
спекуляцию.
- Мерзкий человек! Почему отец пускает его в дом? Снова что-нибудь с
железной дорогой?
- Да. Отец дал ему денег, а в залог получил землю, и что бы ни
случилось с его деньгами и акциями, на руках у него оказался большой
участок необработанной земли.
- А какое отношение к этому имеет Филип?
- На участке много строевого леса, - не знаю только, можно ли его
вывезти, - и еще отец говорит, что там должен быть уголь: это
каменноугольный район. Он хочет, чтобы Филип произвел разведывательные
работы.
- Еще одно состояние, припасенное для нас, - сказала Руфь. - Отец
припас для нас уже столько состояний, что, боюсь, мы их никогда не найдем.
Тем не менее Руфь заинтересовалась новым проектом отца, возможно
именно потому, что к нему имел какое-то отношение Филип. На следующий день
к обеду вместе с мистером Боултоном пришел Биглер, который превозносил
практическую сметку мистера Боултона и расхваливал его новый великолепный
участок; потом он перевел разговор на тему о железной дороге, которая
откроет путь к участку с севера.
- Пеннибеккер говорит, что в вашей земле полно угля, он в этом уверен;
а если железная дорога свяжет ее с озером Эри, то ей цены не будет.
- Если так, то почему бы вам не взять этот участок себе и не довести
дело до конца, мистер Биглер? Я уступлю вам его по три доллара за акр.
- Значит, почти даром, а я не из тех, кто наживается за счет друзей, -
ответил Биглер. - Но если вы захотите заложить его и купить акции той
дороги, что подходит к участку с севера, я не прочь вступить в долю,
конечно, ежели Пеннибеккер согласится; но ведь вы знаете Пеннибеккера - он
все больше по юридической части, земельная собственность его не очень
интересует. - И Биглер рассмеялся.
Когда он ушел, Руфь спросила у отца, какое отношение имеет Филип к его
новым планам.
- Пока не могу сказать ничего определенного, - ответил мистер Боултон.
- Филип проявил себя способным инженером, из Нью-Йорка о нем поступают
самые хорошие отзывы; но эти жулики хотят только использовать его в своих
интересах. Я написал ему и предложил взять на себя разведку и съемку на
моей земле. Нужно же знать, что она собой представляет. И если он откопает
там что-нибудь стоящее, я возьму его в долю. Отчего же не помочь молодому
человеку стать на ноги?
Всю жизнь Эли Боултон помогал молодым людям становиться на ноги - и
всегда расплачивался своей спиной, когда дело шло неудачно. Если бы
подвести итог в его бухгалтерских книгах, то оказалось бы, что расход
всегда превышает приход; возможно, однако, что в том мире, где действует
совсем другая бухгалтерия, весь расход в его книгах превратится в приход.
Ведь если смотреть на книгу с обратной стороны, правая сторона всегда
оказывается слева.
Филип прислал Руфи юмористический отчет о событиях, приведших к гибели
города Наполеона и планов развития судоходства на реке Колумба, о бегстве
Гарри и плачевном положении полковника. Гарри так торопился, что не успел
даже попрощаться с мисс Лорой Хокинс, но он, конечно, утешится, как только
увидит еще какое-нибудь хорошенькое личико, - последнее должно было
послужить Руфи предостережением. А полковник Селлерс сейчас, наверное, уже
обдумывает новую, не менее блестящую авантюру.
Что касается железной дороги, то Филип теперь все понял: дельцам с
Уолл-стрит она нужна только для того, чтобы вести биржевые спекуляции, и
ему пора с нею распрощаться. Интересно, обрадуется ли Руфь, узнав о его
возвращении на Восток? А он возвращается, невзирая на письмо Гарри из
Нью-Йорка, советовавшего ему не уезжать, пока он, Гарри, улаживает
кое-какие дела, связанные с подрядами, и предупреждавшего, чтобы он не
слишком полагался на Селлерса, который склонен гоняться за химерами.
Лето прошло для Руфи без каких-либо происшествий. Она переписывалась с
Алисой, обещавшей навестить ее осенью, много читала, искренне старалась
заинтересоваться домашними делами и теми людьми, которые бывали у
Боултонов; но она стала замечать, что все чаще погружается в свои думы и
все больше устает от окружающей ее обстановки. Ей казалось, что скоро все
станут похожи на отца и сына из шейкерской общины в Огайо, которые в ту
пору гостили у Боултонов и как две капли воды походили друг на друга не
только одеждой, но и манерой держаться. При этом сын, еще не достигший
совершеннолетия, был более отрешен от мирской суеты и более набожен. Своего
отца он называл не иначе, как "брат Плам", и держался с таким сознанием
собственного достоинства, что Руфь не раз подмывало воткнуть булавку в
сиденье его стула. Отец и сын, как и все члены их секты, носили длинные
однобортные сюртуки без воротников, застегивавшиеся спереди на крючки и без
единой пуговицы. Руфь предложила украсить их, пришив и сзади хотя бы один
крючок с петлей в том месте, где у сюртуков обычно пришита пуговица.
Как ни забавна была эта ходячая шейкерская карикатура на квакеров, она
страшно угнетала Руфь и еще больше усиливала ощущение давящей духоты.
Ощущение это было совершенно неоправданным. Вряд ли можно было найти
дом приятнее, чем дом Боултонов; выстроенный неподалеку от города, он был
одним из тех очаровательных загородных особняков, которые так радуют глаз
всякого, кто приезжает в Филадельфию. В этом вполне современном доме было
все, что может предоставить его обитателям богатство; стоял он в красиво
распланированном парке с чудесными кущами деревьев, тщательно
подстриженными лужайками и множеством клумб, усыпанных яркими цветами; при
доме были теплицы и оранжереи, где вызревал виноград; фруктовый сад
спускался уступами к мелководному ручью, который весело бежал по устилавшей
его дно гальке и журчал под сенью деревьев. Вокруг простирались заботливо
возделанные поля; там и сям виднелись коттеджи и особняки эпохи революции,
все напоминало английский сельский ландшафт, одинаково привлекательный как
в убранстве майских цветов, так и в мягких красках позднего октября.
Чтобы чувствовать себя здесь как в раю, недоставало только душевного
покоя. Всадник, проезжая мимо по Старой Джермантаунской дороге и увидев на
лужайке девушку, качающуюся в гамаке с томиком старинных стихов или новым
романом в руках, несомненно позавидовал бы такой идиллии. Но откуда ему
знать, что девушка погружена в чтение клинических отчетов и мечтает лишь о
том, как бы оказаться далеко, далеко, совсем в иных местах.
Вряд ли Руфь почувствовала бы себя более несчастной оттого, что
окружающая ее роскошь вдруг превратилась бы в призрачный сон. Впрочем,
возможно, ей и в самом деле все кругом казалось призрачным.
- Мне иногда кажется, - сказала она как-то отцу, - что мы живем в
карточном домике.
- А ты бы хотела превратить его в больницу?
- Нет. Скажи мне, отец, - продолжала Руфь, которую не так-то легко
было сбить с толку, - ты все еще связан с Биглером и его друзьями? Ведь они
являются сюда только для того, чтобы вовлечь тебя в какую-нибудь аферу.
Мистер Боултон улыбнулся, как улыбаются мужчины, когда разговаривают с
женщинами о "серьезных делах".
- Эти люди по-своему полезны, Руфь. Они не дают миру погрузиться в
спячку, и многими своими удачными операциями я обязан им. Почем знать,
Руфь, - а вдруг земля, при покупке которой я, надо признаться, слишком
поддался уговорам Биглера, когда-нибудь принесет богатство тебе и остальным
моим детям?
- Ах, отец, вечно ты все видишь в розовом свете. Мне кажется, ты
никогда так легко не разрешил бы мне заниматься медициной, если бы это не
казалось тебе интересным экспериментом.
- Ну а ты удовлетворена его результатами?
- Если ты хочешь знать, не раздумала ли я, - нет. Только теперь я
начинаю понимать, чего могу достичь в медицине и какая это благородная
профессия для женщины. Неужели ты предпочитаешь, чтобы я сидела, как птичка
на ветке, и ждала, пока кто-нибудь придет и посадит меня в клетку?
Мистер Боултон был очень доволен, что разговор перешел с его дел на
другую тему, - ему не хотелось рассказывать своим домашним о поступке,
очень для него характерном, который он совершил как раз в тот день.
У Руфи были все основания чувствовать себя в своем доме, как в
карточном домике, хотя никто из ее родных даже не подозревал, какие
бедствия грозят им на каждом шагу, как тысячи других американских семей не
подозревают о том, что их благополучие и богатство висят на ниточке,
которая в любую минуту может оборваться под тяжестью рискованных спекуляций
или непредвиденных осложнений.
Мистеру Боултону внезапно потребовалась крупная сумма денег,
подлежавшая немедленной выплате, а все его капиталы были в этот момент
вложены в добрый десяток дел, и он не мог освободить ни одного доллара.
Тщетно обращался он к своим друзьям и знакомым в деловом мире: то был
период, когда на бирже царила паника и наличных ни у кого не было.
- Сто тысяч! Да что вы, мистер Боултон! - воскликнул Пламли. - Видит
бог, если бы вы попросили только десять, и то я не знал бы, где их взять.
И все же именно в этот день к Боултону явился мистер Смолл (из фирмы
"Пеннибеккер, Биглер и Смолл") и поведал ему трогательную историю о том,
что затеянной им угольной операции грозит полная катастрофа, если он
сегодня же не достанет десять тысяч долларов. Всего десять тысяч - и они
принесут ему верное богатство. А без них он - нищий. В сейфе мистера
Боултона уже хранились долговые обязательства Смолла на крупную сумму, и
все они были помечены грифом "сомнительные"; он не раз помогал Смоллу, и
результат был всегда один и тот же. Но мистер Смолл прерывающимся от
волнения голосом рассказывал о своей семье, о дочери-школьнице, о жене,
которая не подозревает о грозящей им беде, и нарисовал такую картину
бедствий и страданий, что мистер Боултон забыл, что ему самому
безотлагательно нужны деньги и посвятил остаток дня тому, чтобы наскрести
десять тысяч долларов для наглого попрошайки, который ни разу не сдержал
своего слова и не выплатил ни одного долга.
О, кредит! Что это за чудо! На кредите зиждется все современное
общество. Кто осмелится сказать, что у нас не наступил золотой век
взаимного доверия и неограниченной веры в человеческие обещания? Разве не
заслуживает удивления общественный строй, при котором целый народ мгновенно
схватывает смысл известного газетного анекдота о некоем прославленном
биржевом дельце? Он удачно спекулировал шахтами и земельными участками и
как-то воскликнул: "Два года назад у меня не было ни гроша, а сегодня у
меня долгов на целых два миллиона!"