ГЛАВА IX
 

    СКВАЙР ХОКИНС УМИРАЕТ,


ЗАВЕЩАВ ДЕТЯМ ЗЕМЛИ В ТЕННЕССИ

Quando ti veddi per la prima volta,
Parse che mi s'aprisse il paradiso,
E venissano gli angioli a un per volta
Tutti ad apporsi sopra al tuo bel viso,
Tutti ad apporsi sopra il tuo bel volto;
M'incatenasti, e non mi so'anco sciolto.

J. Caselli, Chants popul, de l'Italie*.
______________
* Тебя увидел я - и предо мною
Открылся рай, и показалось мне,
Что ангелы небесные толпою
Слетаются в глубокой тишине
И вьются над твоею головою.
И я в цепях - навек теперь с тобою.
И. Каселли, Народные песни Италии (итал.).

Yvmohmi hoka, himak a yakni ilvppvt immi ha chi ho...*
______________
* Раздели землю сию в удел девяти коленам... (на языке индейцев
чоктау.)


- Tajma kittornaminut inneiziungnaerame, isikkaene
sinikbingmum ilhej, annerningaerdlunilo siurdliminut
piok.

Mas. Agl. Siurdl, 49, 33*.
______________
* И кончил Иаков завещание сыновьям своим, и положил ноги свои на
постель, и скончался, и приложился к народу своему. - Первая книга
Моисеева, Бытие, 49, 33 (на языке гренландских эскимосов).

Шагая по улице, Вашингтон предавался мечтам, и воображение его
стремительно переносилось от зерна к свиньям, от свиней к банкам; от банков
к глазному эликсиру и от глазного эликсира к землям в Теннесси,
останавливаясь на каждом из этих соблазнов только на одно лихорадочное
мгновение. Он не замечал ничего вокруг, все время смутно думая лишь о
генерале.
Наконец они подошли к лучшему особняку в городе. Это и был дом
генерала Босуэла. Вашингтона представили миссис Босуэл, и он уже готов был
вновь вознестись в туманные выси фантазии, как вдруг в комнату вошла
очаровательная девушка лет шестнадцати-семнадцати. Это видение сразу
вытеснило из головы Вашингтона сверкающий мусор воображаемых богатств.
Женская красота и прежде никогда не оставляла его равнодушным, он не раз
влюблялся, а иногда даже был влюблен в одну и ту же девушку несколько
недель подряд, но не помнил случая, когда бы сердце его испытало столь
внезапное и сильное потрясение.
Всю вторую половину дня Луиза Босуэл не выходила у него из головы, и
он то и дело путался в вычислениях. Юноша поминутно ловил себя на том, что
погружается в грезы, - ему вновь представлялось ее лицо, когда она впервые
появилась перед ним; он слышал ее голос, так его взволновавший, когда она
заговорила, и воздух, который окутывал ее, казался ему полным неизъяснимых
чар. И хотя сладостные грезы не покидали его весь день, часы тянулись
бесконечно, и Вашингтон с нетерпением ждал новой встречи с Луизой. За
первым днем последовали другие. Вашингтон отдался охватившей его любви так,
как он отдавался всякому увлечению, - не колеблясь и не размышляя. Время
шло, и становилось ясно, что он понемногу завоевывает расположение Луизы, -
не очень быстро, но, как ему казалось, достаточно заметно. Внимание,
которое он оказывал Луизе, слегка обеспокоило ее родителей, и они мягко
предупредили дочь, не вдаваясь в подробности и ни на кого не намекая, что
если девушка связывает свою судьбу с человеком, который не может ее
обеспечить, она совершает большую ошибку.
Чутье подсказало Вашингтону, что безденежье может оказаться серьезным,
хотя, возможно, и не роковым препятствием на пути осуществления его надежд,
и бедность сразу же превратилась для него в такую пытку, перед которой
бледнели все прежние его страдания. Теперь он жаждал богатства больше, чем
когда-либо раньше.
Раза два он обедал у полковника Селлерса и, с унынием отмечая, что
стол становится все хуже не только по качеству, но и по количеству
подаваемых блюд, принимал это за верный признак того, что недостающий
ингредиент глазного эликсира все еще не найден, - хотя Селлерс всегда
объяснял изменения в меню то указаниями врача, то какой-нибудь случайно
прочитанной им научной статьей. Так или иначе, недостающего ингредиента
по-прежнему недоставало, а полковник по-прежнему утверждал, что он уже
напал на его след.
Всякий раз, когда полковник входил в контору по продаже недвижимого
имущества, сердце Вашингтона начинало бешено колотиться, а глаза загорались
надеждой; однако всегда оказывалось, что полковник всего лишь опять напал
на след какой-то грандиозной земельной спекуляции и тут же добавлял, что
нужный ингредиент почти у него в руках и он вот-вот сможет назвать день и
час, когда на их горизонте забрезжит долгожданный успех. И сердце
Вашингтона вновь падало, а из груди вырывался глубокий вздох.
Однажды Вашингтон получил письмо, сообщавшее, что последние две недели
судья Хокинс прихварывал и сейчас врачи считают его положение серьезным;
Вашингтону надо бы приехать домой. Известие это очень опечалило Вашингтона:
он любил и почитал отца. Босуэлов тронуло горе молодого человека, и даже
генерал смягчился и сказал несколько ободряющих слов. Это уже было
некоторым утешением. Но когда Луиза, прощаясь с ним, пожала ему руку и
шепнула: "Не огорчайтесь, все будет хорошо; я знаю, все будет хорошо", -
несчастье стало для Вашингтона источником блаженства, а навернувшиеся на
глаза слезы говорили лишь о том, что в груди у него бьется любящее и
благодарное сердце; когда же на ресницах Луизы блеснула ответная слеза,
Вашингтон с трудом сдержал нахлынувшую радость, хотя за минуту до того душа
его была переполнена печалью.
Всю дорогу домой Вашингтон лелеял и холил свое горе. Он рисовался себе
таким, каким, несомненно, видела его она: благородный юноша, пробивающий
себе дорогу в жизни и преследуемый несчастьями, стойко и терпеливо ждет
приближения грозного бедствия, готовясь встретить удар, как подобает
человеку, давно привыкшему к тяжким испытаниям. От таких мыслей хотелось
рыдать еще горестнее, и он мечтал только об одном: чтобы она видела, как он
страдает.
Не следует придавать особого значения тому, что Луиза, рассеянная и
задумчивая, стояла вечером в своей спальне у секретера и снова и снова
выводила на листке бумаги слово "Вашингтон". Гораздо важнее было то, что
всякий раз, написав это имя, она тут же старательно зачеркивала его и
разглядывала зачеркнутое слово так пристально, будто боялась, что его еще
можно разобрать, потом снова все перечеркнула и наконец, не
удовлетворившись этим, сожгла листок.
Приехав домой. Вашингтон сразу понял, что отец очень плох. Завешенные
окна спальни, прерывистое дыхание и стоны больного, шепот родных, ходивших
по комнате на цыпочках, чтобы не обеспокоить его, - все это было исполнено
печального значения. Миссис Хокинс и Лора дежурили у постели больного уже
третью или четвертую ночь; за день до Вашингтона приехал Клай, который тут
же стал помогать им. Кроме них троих, мистер Хокинс никого не хотел видеть,
хотя его старые друзья не раз предлагали свои услуги. С приездом Клая были
установлены трехчасовые дежурства, и теперь больного не оставляли одного ни
днем, ни ночью. Лора с матерью, видимо, уже сильно устали, но ни та, ни
другая не соглашалась переложить на Клая хоть какую-нибудь из своих
обязанностей. Как-то в полночь он не разбудил Лору на ночное дежурство, но
его поступок вызвал такие упреки, что больше он уже на это не решался; Клай
понял, что дать Лоре выспаться и не разрешить ухаживать за больным отцом, -
значит лишить ее самых драгоценных минут в жизни; он понял также, что для
нее все эти ночные дежурства - честь, а вовсе не тяжелая обязанность. И еще
он заметил, что, когда часы бьют полночь, взор больного с надеждой
обращается к двери, и стоило Лоре задержаться, как в глазах мистера Хокинса
появлялось выражение нетерпения и тоски, но он тотчас успокаивался, как
только дверь открывалась и Лора входила в комнату.
И без упреков Лоры он понял, что был неправ, услышав обращенные к Лоре
слова отца:
- Клай очень добрый, а ты устала, бедняжка... но я так соскучился по
тебе...
- Не такой уж он добрый, папа, раз не позвал меня. Будь я на его
месте, ни за что бы этого не сделала. Как ты только мог, Клай?
Клай вымолил себе прощение и пообещал больше не обманывать сестру;
отправляясь спать, он говорил себе: "У нашей маленькой "герцогини" добрая
душа, и глубоко ошибается тот, кто думает удружить ей, намекая, будто она
взялась за непосильное дело. Раньше я этого не знал, но теперь знаю твердо:
хочешь доставить Лоре удовольствие, не пытайся помогать ей, когда она
выбивается из сил ради тех, кого любит".
Прошла неделя, больной все больше слабел. И вот наступила ночь,
которой суждено было положить конец его страданиям. То была холодная зимняя
ночь. В густом мраке за окном шел снег, а ветер то жалобно завывал, то в
яростном порыве сотрясал дом. Уходя от Хокинсов после очередного визита,
доктор в разговоре с ближайшим другом семьи обронил фразу: "Кажется, больше
я ничего не могу сделать", - роковую фразу, которую всегда случайно слышит
тот, кому меньше всего следовало бы ее слышать и которая одним
сокрушительным ударом убивает последнюю, едва теплившуюся надежду...
Склянки с лекарствами были убраны, комната аккуратно прибрана в ожидании
неизбежней развязки; больной лежал с закрытыми глазами, дыхания его почти
не было слышно; родные, дежурившие у постели, вытирали с его лба
выступавший по временам пот, и слезы безмолвно текли по их лицам; глубокая
тишина лишь изредка нарушалась рыданиями окруживших умирающего детей.
Ближе к полуночи мистер Хокинс очнулся от забытья, огляделся и
попытался что-то сказать. Лора тотчас приподняла голову больного; в глазах
его загорелись искорки былого огня, и он заговорил слабеющим голосом:
- Жена... дети... подойдите... ближе... ближе. Свет меркнет... Дайте
взглянуть на вас еще разок.
Родные тесным кольцом обступили умирающего, и теперь уже никто не мог
сдержать слез и рыданий.
- Я оставляю вас в нищете. Я был... так глуп... так недальновиден. Но
не отчаивайтесь! Лучшие дни уже недалеко. Помните о землях в Теннесси.
Будьте благоразумны. В них - ваше богатство, несметное богатство... Мои
дети еще выйдут в люди, они будут не хуже других. Где бумаги? Бумаги целы?
Покажите их, покажите их мне!
От сильного возбуждения голос его окреп, и последние слова он произнес
без особого напряжения. Сделав усилие, он почти без посторонней помощи сел
в постели, но взор его тут же погас, и он в изнеможении упал на подушки.
Кто-то побежал за документами, их поднесли к глазам умирающего; слабая
улыбка мелькнула на его губах, - он был доволен. Хокинс закрыл глаза;
признаки приближающейся кончины становились все явственнее. Некоторое время
он лежал неподвижно, потом неожиданно чуть приподнял голову и посмотрел по
сторонам, словно пристально разглядывал мерцающий вдали неверный огонек.
Он пробормотал:
- Ушли? Нет... Я вижу вас... еще вижу... Все... все кончено. Но вы не
бойтесь. Не бойтесь. Теннесс...
Голос его упал до шепота и замер; последняя фраза осталась
незаконченной. Исхудалые пальцы начали щипать покрывало, конец был близок.
А через несколько минут в комнате не было слышно иных звуков, кроме рыданий
осиротевшей семьи, да со двора доносилось унылое завывание ветра.
Лора наклонилась и поцеловала отца в губы в тот самый момент, когда
душа его покинула тело. Но она не зарыдала, не вскрикнула, лишь по лицу ее
текли слезы. Потом она закрыла покойнику глаза и скрестила на груди его
руки; помедлив, она благоговейно поцеловала его в лоб, натянула на лицо
простыню, а затем отошла в сторону и опустилась на стул, - казалось, отныне
она покончила все счеты с жизнью, потеряла всякий интерес к ее радостям и
печалям и забыла все свои надежды и стремления. Клай зарылся лицом в
одеяло, а когда миссис Хокинс и остальные дети поняли, что теперь уже и в
самом деле все кончено, они бросились друг к другу в объятия и отдались
охватившей их скорби.