1906
 


[СМЕРТЬ СЮЗИ]

Сюзи скончалась в нашем доме в Хартфорде 18 августа 1896 года. Когда
она умирала, с ней были Джин, Кэти Лири, Эллен и Джон. Ливи, Клара и я 31
июля прибыли в Англию после кругосветного путешествия и сняли дом в
Гилдфорде. Неделю спустя, когда мы ждали приезда Сюзи, Кэти и Джин, -
пришло это письмо.
В письме говорилось, что Сюзи больна, впрочем, ничего серьезного. Мы,
однако, встревожились и послали несколько телеграмм, чтобы узнать что
случилось. Была пятница, мы прождали ответа весь день, между тем завтра в
полдень из Саутгемптона отходил пароход в США. Клара и Ливи стали
укладываться, чтобы ехать немедленно, если вести будут дурные. Наконец,
пришла телеграмма; в ней говорилось: "Ждите другую телеграмму на утро". Это
не успокаивало, не рассеивало тревоги. Я послал новую телеграмму и просил
ответить в Саутгемптон, потому что день шел к концу. До полуночи я просидел
на почте, пока ее не закрыли. Я ждал, не придет ли какое-нибудь
обнадеживающее сообщение. До часу мы не ложились, сидели молча и ждали,
сами не зная чего. Первым же утренним поездом мы выехали в Саутгемптон, там
нас ждала телеграмма. В телеграмме сообщалось, что болезнь затяжная, но
опасности нет. Я воспрянул духом, но Ливи была удручена и испугана. Они с
Кларой сели на пароход и поехали в США, чтобы ухаживать там за Сюзи. Я
остался, чтобы искать для нас в Гилдфорде другой дом, попросторнее. Это
было 15 августа 1896 года. Три дня спустя, когда Ливи и Клара были уже на
половине пути, а я стоял у себя в столовой, ни о чем таком не раздумывая,
мне принесли телеграмму. В ней было сказано: "Сюзи тихо скончалась
сегодня".
То, что человек, пораженный подобным ударом, может остаться в живых, -
загадка нашей природы. Я нахожу только одно объяснение. Рассудок
парализован и ощупью, как бы вслепую начинает доискиваться - что же
случилось? По счастью, нам не хватает сил, чтобы все осознать полностью.
Есть смутное понимание огромной потери - и все. Месяцы, может быть, годы
разум и память будут по крохам восстанавливать нашу потерю, и лишь тогда мы
поймем, чего мы лишились. У человека сгорел его дом. Дымящиеся развалины
говорят лишь о том, что дома, который долгие годы был ему так дорог и мил,
больше не существует. Но вот прошло несколько дней, неделя, и ему
понадобилась какая-то вещь. Одна вещь, другая. Он ищет их, не находит и
вдруг вспоминает: они остались в том доме. Они ему очень нужны, других
таких вещей нет на свете. Их ничем не заменишь. Они остались в том доме. Он
лишился их навсегда. Он не думал, что они так нужны ему, когда ими владел.
Он понял это сейчас, когда отсутствие их ошеломляет его, лишает последних
сил. И еще многие годы ему будет недоставать все новых и новых вещей, и
лишь постепенно он осознает, как велика катастрофа.
Страшная весть дошла до меня 18 августа. Ее мать и сестра пересекали
Атлантический океан, проехали еще только половину пути, не имея понятия о
том, что их ждет, спеша навстречу этому непредставимому горю. Родные,
друзья сделали все, что могли, чтобы смягчить жестокий удар. Они выехали
навстречу им в Бэй, обождали там до утра и утром вызвали Клару. Когда Клара
вернулась в каюту, она ничего не сказала матери, б этом не было надобности.
Ливи взглянула на нее и сказала: "Сюзи умерла".
В тот же вечер, в половине одиннадцатого, Ливи и Клара завершили свое
кругосветное путешествие и вернулись в Элмайру тем поездом и в том самом
вагоне, который увез их на запад вместе со мной - год, месяц и одну неделю
тому назад. И Сюзи была снова здесь, но она не махала на прощанье рукой,
как это было тогда, а лежала в гробу, бледная и прекрасная; в доме, где она
родилась.
Последние тринадцать дней своей жизни Сюзи провела в нашем доме в
Хартфорде, в доме, в котором прошло ее детство и который был для нее
любимейшим местом на свете. Ее окружали близкие люди: мистер Твичел,
священник, знавший ее с колыбели и проделавший дальнее путешествие, чтобы
быть возле нее; ее дядя и тетка; Кэти, поступившая к нам, когда Сюзи было
всего восемь лет, кучер Патрик, Эллен и Джон, которые живут у нас тоже
долгое время, мистер и миссис Теодор Крейн. И Джин была с ней.
Когда Ливи и Клара выехали из Англии, состояние Сюзи еще не считалось
опасным. Через три часа произошел перелом к худшему. Начался менингит,
стало ясно, что нет надежды. Это случилось 15 августа, в пятницу.
"В тот вечер она поела в последний раз" (Из письма Джин ко мне). На
утро воспаление мозга было в полном разгаре. Измученная болью, в бреду, она
побродила по комнате, но ослабела и снова легла в постель. До того она
разыскала в гардеробе мамино платье, решила, что это мама и что она умерла,
стала рыдать и целовать это платье. К полудню она ослепла (так шла болезнь)
и горестно сказала об этом своему дяде.
Вот еще одна фраза из письма Джин: "В час дня мы в последний раз
слышали ее голос".
Она произнесла одно только слово, в котором излила свою тайную муку.
Она протянула руки, рядом стояла Кэти. Ласково гладя ее по лицу, Сюзи
сказала: "Мама!"
Какое великое счастье, что в последний час, в час крушения и гибели,
когда смертный мрак уже окутал ее, ее посетил этот благодатный обман.
Последним видением в тускнеющем зеркале ее разума, последним чувством, с
которым она покинула жизнь, был покой и радость этой воображаемой встречи.
В два часа дня она потеряла сознание и больше не шевелилась. Она
пролежала так двое суток и еще пять часов, а во вторник вечером, в семь
минут восьмого, она скончалась. Ей было двадцать четыре года и пять
месяцев.
23-го мать и сестры проводили ее на кладбище. Ее, нашу гордость, наше
сокровище!


15 января 1907 г.

[КУПЛЯ-ПРОДАЖА ГРАЖДАНСКОЙ ДОБРОДЕТЕЛИ]

Род человеческий всегда был очень интересен, и история учит нас, что
он всегда - неизменно - таким и будет. Он всегда одинаков, он никогда не
меняется. Условия его жизни временами меняются - к лучшему или к худшему, -
но характер рода человеческого остается постоянным и не меняется никогда. В
течение веков человечество создало несколько великих и сильных цивилизаций
и явилось свидетелем того, как незаметно возникали неожиданные
обстоятельства, приносившие с собою смертоносные дары, - люди принимали их
за благодать и приветствовали их появление, - после чего эти величавые
цивилизации разрушались и гибли.
Нет никакого смысла пытаться помешать тому, чтобы история повторялась,
ибо характер человека всегда будет обрекать эти попытки на неудачу. Всякий
раз, когда человек делает большой шаг вперед в области материального
благосостояния и прогресса, он неизменно полагает, что это его прогресс,
тогда как на самом деле он не продвинулся вперед ни на йоту, вперед
продвинулись лишь условия его жизни, он же остается на прежнем месте. Он
знает больше, чем знали его предки, но интеллект его ничуть не выше их
интеллекта и никогда выше не станет. Он стал богаче своих предков, но
характер его по сравнению с их характером не улучшился. Богатство и
образование не являются вечным достоянием, они исчезнут, - так было с
Римом, Грецией, Египтом и Вавилоном, - а за ними последует моральная и
духовная ночь, тяжелый долгий сон и медленное пробуждение. Время от времени
происходит нечто напоминающее изменение его характера, но это изменение
преходяще. Человек не может даже придумать себе религию и сохранить ее в
целости - обстоятельства всегда оказываются сильнее его самого и всех его
деяний. Условия и обстоятельства постоянно меняются и постоянно заставляют
человека видоизменять свои верования, дабы привести их в соответствие с
новой обстановкой.
В течение двадцати пяти - тридцати лет я тратил очень много - пожалуй,
даже слишком много - времени на догадки о том, каков будет процесс, который
превратит нашу республику в монархию, и скоро ли наступит это событие.
Каждый человек - господин, но одновременно слуга, вассал. Всегда есть
кто-то, кто взирает на него с почтением, кто восхищается им и завидует ему;
всегда есть кто-то, на кого взирает с почтением он, кем он восхищается и
кому завидует. Такова природа человека, таков его характер, - он нерушим и
неизменен; и потому республики и демократии не годятся для человека: они не
могут удовлетворить его потребностей. Его свойства всегда будут порождать
такие условия и обстоятельства, которые в конце концов дадут ему короля и
аристократию, коим он мог бы почтительно поклоняться. При демократическом
режиме человек будет пытаться - причем самым искренним образом - не
допускать к власти корону, но обстоятельства обладают огромной силой и в
конечном счете заставят его покориться.
Республики жили подолгу, монархия живет вечно. Еще в школе мы узнаем,
что огромное материальное благосостояние влечет за собою условия, которые
развращают народ и лишают его мужества. Вслед за этим гражданские свободы
выносят на рынок; их продают, покупают, расточают, выбрасывают вон, и
ликующая толпа на щитах и плечах поднимает своего кумира и навсегда
водворяет его на трон. Нас всегда учат, - то есть прежде всегда учили, - не
забывать о примере Рима! Учитель рассказывал нам о суровой добродетели
Рима, об его неподкупности, любви к свободе, о безграничном патриотизме, -
всеми этими свойствами Рим отличался во времена своей молодости и бедности;
затем учитель рассказывал, как позже народ, ликуя, приветствовал расцвет
материального благосостояния и могущества Римской республики, не ведая о
том, что это не благодатные дары, а смертельный недуг.
Учитель напоминал нам о том, что гражданские свободы Рима были проданы
с молотка не за один день, - наоборот, их покупали медленно, постепенно,
понемножку, из-под полы; сначала за них давали немного зерна и масла самым
бедным и обездоленным, потом зерно и масло раздавали избирателям, которые
были уже не столь бедны, а потом все то же зерно и масло раздавали направо
и налево - всем, кто мог продать свой избирательный голос. Словом, было то
же самое, что происходит и в нашей истории. Вначале мы - по справедливости
и с честными намерениями - давали пенсии тем, кто этого заслужил, -
инвалидам Гражданской войны. С этого честные намерения начались, и на этом
они окончились. Мы внесли множество самых неожиданных добавлений в
пенсионный список, причем наши цели опозорили военный мундир и
законодательные органы, которые голосовали за эти добавления: ведь
единственной причиной этих дополнительных списков была покупка
избирательных голосов. Опять все то же самое: зерно и масло за обещание
содействовать окончательному ниспровержению республики и замене ее
монархией. Монархия победит так или иначе, даже и без этого, но это
представляет для нас особый интерес в том смысле, что в огромной степени
приближает день ее победы. У нас имеются два условия, которые были в Риме -
баснословное богатство с неизбежно следующей за ним коррупцией и моральным
разложением, а также состоящие из зерна и масла пенсии, - то есть, иными
словами, подкуп избирателей. Все это лишило гордости тысячи не устоявших
перед соблазном людей и превратило их в нищих, охотно и без зазрения
совести принимающих подаяния.
Достойно удивления, что физическая храбрость встречается на свете так
часто, а моральная храбрость так редко. Года два назад один ветеран
Гражданской войны спросил меня, не хочется ли мне когда-нибудь выступить с
речью на ежегодном съезде Великой Армии Республики. Я вынужден был
признаться, что у меня не хватит духу отважиться на такое предприятие, -
ведь мне пришлось бы упрекать старых солдат, что они не возмущаются нашим
правительством, которое покупает голоса избирателей за места в пенсионном
списке, тем самым превращая остаток их доблестной жизни в одно сплошное
позорище. Я мог бы попытаться произнести эти слова, но у меня не хватило бы
смелости, и я потерпел бы полное фиаско. Я бы являл собою жалкого
морального труса, который пытается осуждать толпу существ той же породы -
людей почти столь же робких, как он сам, и ничуть не хуже его.
Да, так оно и есть - морально я так же труслив, как и все прочие, и
все же мне кажется удивительным, что из сотен тысяч бесстрашных людей, не
раз встречавшихся лицом к лицу со смертью на кровавых полях сражений, не
нашлось ни одного человека, у которого хватило бы смелости открыто предать
анафеме законодателей, низведших его до уровня жалкого прихлебателя,
выпрашивающего подачки, а также изданные ими ублюдочные законы. Все смеются
над нелепыми дополнениями к пенсионному списку, все смеются над самым
нелепым, самым бесстыдным, самым откровенным из всех этих законов, над
единственным открыто беззаконным из всех этих законов - над бессмертным
приказом Э 78. Все смеются - втихомолку, все глумятся - втихомолку, все
возмущаются - втихомолку; всем стыдно смотреть в глаза настоящим солдатам,
- но никто не выражает своих чувств открыто. Это вполне естественно и
совершенно неизбежно, ибо человек вообще не любит говорить неприятности.
Таков его характер, такова его природа; так было всегда. Природа человека
не может измениться: до тех пор пока человек существует, она никогда не
изменится ни на йоту.


25 января 1907 г.

[КЛАРК, СЕНАТОР ОТ МОНТАНЫ]

Третьего дня под вечер один из моих близких друзей - назовем его Джонс
- позвонил мне и сказал, что заедет за мной в половине восьмого и повезет
меня обедать в Юнион-Лиг Клуб. Он сказал, что отвезет меня обратно домой,
как только я пожелаю. Он знал, что, начиная с этого года - и до конца моих
дней - я взял за правило отклонять вечерние приглашения, во всяком случае,
те, которые связаны с поздним бдением и застольными речами. Но Джонс -
близкий друг, и потому я без особого неудовольствия согласился нарушить для
него свое правило и принять приглашение. Впрочем, это не так: я испытал
неудовольствие, и к тому же немалое. Сообщая, что обед будет иметь
приватный характер, Джонс назвал в числе десяти приглашенных Кларка,
сенатора от Монтаны.
Дело в том, что я имею слабость считать себя порядочным человеком, с
установившимися моральными правилами, и не привык общаться с животными той
породы, к которой принадлежит мистер Кларк. Тщеславным быть очень стыдно
(тем более в этом признаваться), и тем не менее я вынужден сделать такое
признание. Я горд, что моя дружба к Джонсу столь велика, что ради нее я
согласился сесть за стол с сенатором Кларком. И дело не в том, что он
состоит в нашем Сенате - другими словами, занимает сомнительное положение в
обществе. Вернее, не только в том, потому что имеется немало сенаторов,
которых я до некоторой степени почитаю и даже готов с ними встретиться на
каком-нибудь званом обеде, если уж будет на то воля божья. Недавно мы
отправили одного сенатора в каторжную тюрьму, но я допускаю, что среди тех,
кто пока избежал этого продвижения по службе, могут встретиться и некоторые
неповинные люди, - я не хочу сказать, разумеется, полностью неповинные
люди, потому что таких сенаторов у нас не найдешь, - я имею в виду
неповинные в некоторых из наказуемых преступлений. Все они грабят казну,
голосуя за бесчестные законы о пенсиях, потому что хотят быть приятелями с
Великой Армией Республики, с сыновьями солдат этой Армии, с внуками их и
праправнуками. А голосование за эти законы - прямое преступление и измена
присяге, которую они принесли, вступая в Сенат.
Итак, хотя я готов до известных пределов пренебрегать моральными
правилами и встречаться с сенаторами средней преступности, даже с Платтом
или Чонси Депью, - это не касается сенатора от Монтаны. Мы знаем, что он
покупает законодательные собрания и судей, как люди покупают еду и питье.
Он сделал коррупцию столь привычной в Монтане, так ее подсластил, что она
уже там никого не шокирует. Каждый знает его историю. Едва ли можно найти в
стране человека, стоящего в нравственном отношении ниже его. Думаю, что
среди тех, кто выбрал его в сенаторы, не было ни одного, кто не знал бы,
наверное, что истинное место ему на каторге с цепью и чугунным ядром на
ногах. Со времен самого Туида{322} наша республика не производила более
гнусной твари.
Обед был сервирован в одной из малых гостиных клуба. Пианист и
скрипач, как обычно, делали все, чтобы помешать мирной беседе. Вскоре я
выяснил, что гражданин штата Монтана был не просто одним из числа
приглашенных: обед был дан в его честь. Пока шел обед, мои соседи справа и
слева сообщили мне о причинах подобного торжества. Для выставки в клубе
мистер Кларк предоставил Юнион-Лиг (самому влиятельному и, вероятно, самому
богатому клубу в нашей стране) принадлежащее ему собрание картин
европейских художников стоимостью в миллион долларов. Было ясно, что мой
собеседник рассматривает этот поступок как проявление почти
сверхчеловеческой щедрости. Мой другой собеседник почтительным шепотом
сказал, что если сложить все пожертвования мистера Кларка, внесенные в
кассу клуба, включая расходы, связанные с названной выставкой, то получится
сумма не менее ста тысяч долларов. Он ожидал, что я подскочу и буду кричать
от восторга, но я воздержался, так как пятью минутами ранее он успел мне
сообщить, что доход мистера Кларка равен тридцати миллионам долларов в год.
Люди не разбираются в простых величинах. Подачка в сто тысяч долларов
от лица, располагающего тридцатью миллионами годового дохода, никак не
может рассматриваться как повод для истерических и коленопреклоненных
восторгов. Если бы, скажем, я дал бы на что-нибудь десять тысяч (девятую
часть моего заработка за нынешний год), это было бы для меня более
чувствительно и более достойно восторга, чем двадцать пять миллионов из
кармана монтанского каторжника, у которого еще при этом осталась бы добрая
сотня тысяч в неделю на мелкие расходы по дому.
Это наводит меня на мысль о единственном, насколько мне помнится, акте
благотворительности, исходившем от Джея Гулда. Когда в Мемфисе, в штате
Теннесси, вспыхнула желтая лихорадка, этот бесстыднейший развратитель
американских коммерческих нравов, купавшийся в бесчисленных награбленных им
миллионах, пожертвовал в пользу страдальцев Мемфиса пять тысяч долларов.
Пожертвование мистера Гулда не нанесло ему большого ущерба, это был для
него доход одного только часа, к тому же того, который он посвящал
ежедневной молитве, - он был исключительно богобоязненным человеком. Но
ураган восторга и благодарности, который пронесся по Соединенным Штатам,
сокрушая общественное мнение, газеты, церковные кафедры, не мог не убедить
интересующихся нашей страной иностранцев, что когда американский богач
жертвует пять тысяч долларов на больных, умирающих и умерших бедняков,
вместо того, чтобы на эти деньги подкупить окружного судью, он ставит
рекорд благородства и богоугодности, невиданный в американской истории.
В должное время поднялся председатель клубного комитета изящных
искусств и начал с замшелого и никого уже не способного обмануть заявления,
что сегодня застольных речей не будет; будет лишь дружеский разговор. После
чего он последовал далее по своему поросшему мхом пути и выдал нам речь,
которая могла быть рассчитана только на то, чтобы каждому слушателю, еще не
потерявшему полностью разум, стало стыдно за род человеческий. Если бы к
нам на обед попал чужестранец, он подумал бы, что присутствует на
божественной литургии в личном присутствии божества. Он заключил бы, что
мистер Кларк - благороднейший гражданин, каким может похвастаться наша
республика, образец самопожертвования и великодушия, расточительнейший
благотворитель, какого не видывал свет. И этому коленопреклоненному
почитателю денег и их владельцев не пришло даже в голову, что Кларк из
Монтаны просто бросил монетку в протянутую ему клубом шляпу, и при этом
потерпел не больше убытка, чем потеряв на улице десять центов.
Когда докучный оратор закончил свою молитву, поднялся президент
Юнион-Лиг и продолжил молебствие. Его рвало комплиментами по адресу этого
каторжника, которые с любой точки зрения могли восприниматься лишь как
грубейшая шутка (хотя сам оратор об этом, как видно, не знал). Обоим
ораторам дружно зааплодировали. Но вот второй из них выступил с заявлением,
которое, как мне сперва показалось, будет принято слушателями с
неодобрением, с прохладцей. Он сказал, что доходы клуба от продажи билетов
на выставку не покроют понесенных клубом издержек. Но оратор здесь сделал
легчайшую паузу, - ту самую паузу, которую делают все ораторы, готовя
коронный ход, - и сообщил, что сенатор Кларк, узнав о случившемся, вынул из
кармана полторы тысячи долларов - половину того, что стоила страховка
картин, - и тем спас клубную кассу. Не дай мне боже покинуть сей мир, если
участники литургии не разразились овациями при этом сообщении. Не дай мне
боже навек успокоиться, если каторжник не расплылся до ушей в блаженной
истоме, которую он испытает еще только раз - в тот день, когда Вельзевул
отпустит его на воскресный день из котла понежиться в холодильнике.
Я близился уже к последнему издыханию, когда председатель клуба
прикрыл свою ярмарку пошлостей, представил обществу Кларка и сел на место.
Кларк поднялся под яростный грохот рояля и визгливое пиликание скрипок. Это
было "Звездное знамя"{324}, или нет - "Боже храни короля"{324}, а потом все
участники во всю глотку пропели "Он такой славный малый!..". Далее
последовало настоящее чудо. Я всегда полагал, что ни одно существо не в
силах произнести застольную речь о собственной добродетели. Оказывается, я
упустил из виду ползучих гадов. Сенатор Кларк нес свою околесицу около
получаса. Темой его были уже знакомые нам комплименты предыдущих ораторов
по поводу его грошовых щедрот. Но он не удовольствовался тем, что повторил
их дословно. Он добавил по своему адресу кучу новых похвал, причем
восхвалял себя с таким чувством и пылом, что все предыдущие комплименты
пожухли, поблекли, утратили силу и блеск. Уже сорок лет я сижу на банкетах,
изучая человеческую глупость и человеческое тщеславие, но ни разу мне не
пришлось наблюдать что-нибудь даже чуть приближающееся к ослиному
самодовольству этого наглого, пошлого, бесконечно тупого деревенского
олуха.
Я навсегда благодарен Джонсу за то, что он дал мне случай побыть на
этом молебне. Мне казалось, что я успел наглядеться на всех
речепроизносящих зверей и познакомился со всеми их разновидностями. Но
здесь я впервые увидел, как люди бесстыдно лезут в помойную яму и открыто
поклоняются долларам и тем, кто владеет долларами. Я знал, конечно, об
этом, иной раз читал в газетах, но еще никогда не видел, как они преклоняют
колена и читают молитвы вслух.


30 января 1907 г.

[ПАЛЛАДИУМ{325} СВОБОД]

Американские политические и коммерческие нравы уже не только повод для
шуток - это целый спектакль.
Человек - достойное удивления, странное существо. Чтобы поднять
политические и коммерческие нравы в Англии до мало-мальски пристойного
уровня, потребовалась десятилетняя работа Кромвеля{325} и многих тысяч его
проповедников и богомольных солдат. Но достаточно было Карлу II{325}
поцарствовать несколько лет, и англичане снова сидели в своей грязной луже.
Когда я был молод, порядочность у нас в США не была такой редкостью - в
течение нескольких поколений нацию воспитывали честные люди, пользовавшиеся
заслуженным влиянием в стране. Однако Джей Гулд - один, без всякой подмоги
- всего за шесть лет подорвал нравственность американцев. А за три
последующих десятилетия сенатор Кларк и компания так разложили страну, что,
насколько я в силах судить, нет надежды на ее исцеление.
В минувшие времена у нас был популярен девиз, - звучный и не лишенный
известной доли изящества. Мы внимали ему без устали и любили его повторять:
"Пресса - палладиум наших свобод!" Этим словам придавали серьезный смысл.
Но это было давно, перед тем как явился Джей Гулд. Если кто и решится
теперь их повторить, то только как злую шутку.
Мистера Гуггенхейма недавно избрали в Сенат от Колорадо. Он подкупил
для этого законодательное собрание штата, что является нынче почти
общепринятым средством для избрания в Сенат. Как утверждают, Гуггенхейм
купил законодательное собрание своего штата и уплатил за покупку наличными.
Он настолько проникся духом политического гниения, господствующим в нашей
стране, что не согласен признать свои действия преступлением, не считает их
даже подлежащими критике. Что до "палладиума наших свобод", то во многих,
известных мне случаях он охраняет интересы мистера Гуггенхейма и рассыпает
ему похвалы. Так, выходящая в Денвере, штат Колорадо, газета "Пост",
считающаяся надежным выразителем общественных настроений, пишет буквально
следующее: "Действительно мистер Гуггенхейм потратил на выборы крупную
сумму денег, но он лишь следовал практике многих других штатов. По существу
же в его поступке нет ничего дурного. Мистер Гуггенхейм будет лучшим
сенатором, какого когда-либо избирал Колорадо, он добьется для Колорадо
того, в чем мы насущно нуждаемся: притока капиталов в Колорадо и нужных нам
поселенцев. Мистер Гуггенхейм добьется для нас в Вашингтоне того, чего не
добился Том Паттерсон. Гуггенхейм - человек, который нам нужен. Пора
оставить попытки совершенствовать мир. Этим попыткам уже две тысячи лет, и
особого успеха пока что они не имели. Народ избрал Гуггенхейма сенатором, и
он должен быть утвержден в сенаторской должности, даже если он и потратил
на это миллион долларов. Мы выставили двух кандидатов - Тома Паттерсона и
Саймона Гуггенхейма. Народ предпочел Гуггенхейма. Наша газета склоняется
перед волей народа".
Покупая для личных надобностей то, что в древности именовалось
"священными привилегиями сенатора", мистер Гуггенхейм дал взятку не всем
депутатам законодательного собрания. Он проявил уместную в этих случаях
разумную экономию и не вышел за пределы того большинства, в котором
нуждался, чтобы быть наверняка избранным. Это не очень понравилось тем, кто
остался без взятки, и они внесли резолюцию, требуя расследования всех
обстоятельств, при которых сенатор был избран. Однако большинство,
получившее взятку, не только отклонило внесенную резолюцию, но и добилось
изъятия ее из протоколов собрания. Сначала я принял это за проявление
застенчивости, но после понял, что я ошибался. Человек так устроен, что
даже самый отъявленный вор не хочет быть выставленным в Галерее мазуриков.


30 января 1907 г.

[МАЛЕНЬКИЙ РАССКАЗ]

Этот случай был мне рассказан одним из гостей на чествовании
достославного сенатора Кларка.
Его преподобие Эллиот X. - неутомимый и ревностный библиофил,
собиратель редких книг. Благодаря тому, что жена его богата, он может
свободно предаваться своей страсти. Несколько лет тому назад он проезжал по
малонаселенной сельской местности и остановился в доме фермера - отдохнуть,
закусить или что-то в этом роде. Дом был очень скромный, почти бедный, но
фермер с женой и двумя детьми казались довольными и счастливыми. Скоро
внимание пастора привлек большой фолиант, на который дети то и дело
садились во время игры. По-видимому, это была фамильная библия. Господин X.
очень огорчился, увидев, что священным писанием пользуются вместо скамейки;
а кроме того, при виде старинного переплета в нем проснулась
коллекционерская страсть. Он взял книгу в руки и перелистал ее. Вдруг
радость потрясла его от затылка до пят: это был Шекспир, первое издание, и
притом без изъянов!
Как только он овладел собой и успокоился, он спросил фермера, откуда у
него эта книга. Фермер ответил, что она еще в незапамятные времена
досталась его семье и что, перебираясь из Новой Англии на Запад, он
захватил ее с собой просто потому, что это книга, - не выбрасывать же ее.
Господин X. спросил, не продаст ли ему фермер Шекспира. Фермер
ответил, что отчего же и не продать или не обменять на что-нибудь другое,
поновее и поинтереснее.
Господин X. сказал, что в таком случае он возьмет книгу с собой и...
Тут кто-то вмешался и прервал рассказ, и больше мы к нему не
возвращались. Я вернулся домой, думая о незаконченном рассказе, и, ложась в
постель, я все еще думал о нем: ситуация была интересная, и я жалел, что
рассказ прервали. Потом, так как спать мне не хотелось, я решил сам
придумать конец. Я знал, что это будет нетрудно: такие рассказы всегда идут
по определенному, хорошо известному пути, и все они стремятся к одной и той
же развязке.
Здесь я должен вернуться немного назад: дело в том, что я забыл одну
подробность. Книга доставила пастору еще одно радостное потрясение: он
нашел в ней подлинный автограф Шекспира. Чудесная находка, ибо до сих пор
были известны всего только два его автографа. Кроме имени Шекспира, он
нашел и другое имя - Уорд. Зная это имя, можно было проследить родословную
книги и установить ее подлинность.
Как я уже сказал, придумать конец для рассказа не представляло труда.
Я придумал его и остался им очень доволен. Вот он:


    МОЯ ВЕРСИЯ



По приезде домой пастор справился о ценах на редкие книги и узнал, что
неповрежденные экземпляры первого издания Шекспира повысились в цене на
пять процентов сравнительно с осенью прошлого года, следовательно экземпляр
фермера стоит 7300 долларов. Кроме того, он узнал, что за подлинный
автограф Шекспира предлагают теперь 60 000 долларов вместо прежних 55 000.
Пастор смиренно и горячо возблагодарил создателя за то счастье, которое он
ему послал в виде этих сокровищ, и решил присоединить их к своей коллекции,
чтобы прославить ее и утвердить эту славу навеки. Фермер получил от пастора
чек на 67300 долларов, и его удивление и благодарность невозможно описать
словами.
Я был очень доволен своей версией и немало ею гордился. Поэтому мне не
терпелось узнать конец рассказа и посмотреть, совпадает ли он с моим. Я
отыскал рассказчика, и он удовлетворил мое любопытство. Ниже следует