Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Об авторе
СНОВА ПРО ОРИОНА
 


Эксперимент с курами занял, сколько помнится, всего год, самое большое
- два. Он обошелся мне в шесть тысяч долларов. Я думаю, что Орион был
просто не б силах расстаться со своей фермой и что его тесть взял ее
обратно из чистого самопожертвования.
Орион вернулся к адвокатской деятельности и, очевидно, тянул эту лямку
с перерывами в течение следующей четверти века, но, насколько мне известно,
адвокатом он только числился, клиентов же не имел.
Моя мать скончалась на восемьдесят восьмом году, летом 1890 года. Она
скопила немного денег и завещала их мне, потому что от меня же их и
получила. Я отдал их Ориону, он поблагодарил и добавил, что я достаточно
долго его поддерживал, а теперь он снимет с меня это бремя и, более того,
надеется выплатить мне ссуду частично, а может быть, и полностью. И вот он
употребил материнские деньги на большую пристройку к дому с расчетом
пускать жильцов и разбогатеть. Не будем останавливаться на этой его затее -
она тоже кончилась ничем. Жена Ориона очень старалась об успехе этого их
предприятия, а уж если кто-нибудь мог тут добиться успеха, так это она. Она
была хорошая женщина и вызывала всеобщую симпатию. Правда, непомерное
тщеславие порядком ей вредило, но при своей практичности она непременно
стала бы получать с пансиона солидный доход, не будь обстоятельства против
нее.
У Ориона возникали и другие планы, как расплатиться со мной, но,
поскольку они всегда требовали капитала, я их не поддерживал, и они не
осуществлялись. Как-то он задумал издавать газету. Это была бредовая затея,
и я, рискуя показаться грубым, пресек ее в корне. Потом он изобрел
механическую пилу, сам кое-как ее соорудил и даже пилил ею дрова. Это была
остроумная, толковая машина, она принесла бы ему немалые деньги, но в самый
неподходящий момент провидение опять вмешалось и все испортило. Решив взять
патент на свое изобретение, Орион обнаружил, что точно такая же машина уже
запатентована, изготовляется и процветает.
Однажды штат Нью-Йорк назначил премию в 50000 долларов за проект
парового катера для канала Эри. Орион работал над проектом два или три
года, закончил его и снова был готов протянуть руку и схватить, казалось
бы, верное богатство, но тут кто-то обнаружил в его проекте изъян: катер не
годился для зимней навигации, а в летнее время его колеса поднимали бы
такую волну, что смыли бы к черту штат Нью-Йорк по обоим берегам канала.
Не счесть всех планов, какие вынашивал Орион, изыскивая средства для
уплаты мне долга. Планы эти возникали на протяжении тридцати лет и один за
другим отпадали. И все эти тридцать лет Орион, известный своей неподкупной
честностью, занимал почетные должности, связанные с сохранением чужих
денег, но неоплачиваемые. Он был казначеем всех благотворительных обществ;
ведал деньгами и прочим имуществом вдов и сирот; сберег чужие деньги до
последнего цента и ни цента не нажил для себя. Всякий раз как он менял
веру, новая церковь с радостью его принимала; его тут же ставили казначеем,
и он тут же пресекал взяточничество и утечки. Свою политическую окраску он
менял с такой легкостью, что все только диву давались. Вот какой курьез
произошел однажды - он сам мне об этом написал.
В одно прекрасное утро он был республиканцем. В связи с предвыборной
кампанией его попросили вечером произнести на митинге речь, и он
согласился. Он приготовил свою речь. А после второго завтрака он стал
демократом и согласился написать десяток зажигательных лозунгов для
транспарантов, которые демократы должны были вечером нести во время
факельного шествия. Над сочинением этих громких демократических лозунгов он
просидел всю вторую половину дня, так что новая возможность переменить
ориентацию представилась ему только вечером. И вот он произнес на митинге
республиканцев пламенную речь, а в это самое время мимо несли его
демократические транспаранты - к великой радости всех, кто при сем
присутствовал.
Да, Орион был большой чудак, и, однако, несмотря на все его
странности, его искренне любили повсюду, где бы он ни жил. И не только
любили, но и уважали, потому что в самом деле это был благороднейший
человек.
Лет двадцать пять тому назад, в одном из своих писем к Ориону, я подал
ему мысль написать автобиографию. Я предлагал ему - пусть попробует
рассказать в ней всю правду, не выставлять себя в одних только выигрышных
положениях, а честно изложить все случаи своей жизни, какие он считает
значительными, включая те, которые потому запечатлелись в его памяти, что
он их стыдится. Я писал, что никто еще этого не делал и такая автобиография
явилась бы весьма ценным литературным произведением. Я добавил, что
предлагаю ему дело, на какое сам не способен, но буду лелеять надежду, что
он с этим делом справится. Теперь мне ясно, что я пытался навязать ему
невыполнимую задачу. Эту свою автобиографию я диктую ежедневно вот уже три
месяца; за это время я вспомнил полторы, если не две тысячи случаев из
своей жизни, которых стыжусь, и ни один из них пока не согласился быть
перенесенным на бумагу. Вероятно, и к тому времени, когда я закончу
автобиографию, - если такое время наступит, - этот запас останется
непочатым. А если бы я и рассказал эти случаи, я, наверно, все равно бы их
вычеркнул, когда стал бы просматривать книгу.
В 1898 году, когда мы жили в Вене, пришла телеграмма из Кеокука с
извещением, что Орион умер. Ему было семьдесят два года. Холодным
декабрьским утром он спустился в кухню, развел огонь и подсел к столу,
чтобы записать что-то. Так он и умер - с карандашом в руке, застывшим на
бумаге посредине недописанного слова, - значит, избавление от плена долгой,
беспокойной, жалкой и никчемной жизни наступило быстро и безболезненно.


Понедельник, 9 апреля 1906 г.

[ПЕРЕПИСКА О ГЕКЕ ФИННЕ]

Нынче утром я получил письмо из Франции, от одной моей французской
приятельницы. В письмо вложена газетная вырезка - телеграмма из Нью-Йорка:

Mark Twain Interdit

New-York. 27 mars. (Par depeche de notre correspondant particulier). -
Les directeurs de la bibliotheque de Brouklyn ont mis les deux derniers
livres de Mark Twain a l'index pour les enfants au-dessous de quinze ans,
les considerant comme malsains.
Le celebre humoriste a ecrit a des fonctionnaires une lettre pleine
d'esprit et de sarcasme. Ces messieurs se refusent a la publier, sous le
pretexte qu'ils n'ont pas l'autorisation de l'auteur de le fair*.
______________
* Марк Твен под запретом.
Нью-Йорк, 27 марта. (По телеграфу от нашего специального
корреспондента.) Правление Бруклинской библиотеки запретило выдавать детям
моложе 15 лет две последние книги Марка Твена, поскольку считает их
безнравственными.
Знаменитый юморист написал этим господам остроумное, полное сарказма
письмо, которое они, однако, отказываются опубликовать, под тем предлогом,
что не имеют на то разрешения автора (франц.).

Письмо мне пишет одна молодая девушка, которая живет в Сент-Дье, на
родине Жанны д'Арк. Я никогда не видел эту девушку, но лет пять тому назад
она мне написала, и с тех пор мы раза три-четыре в год обмениваемся
дружескими письмами. Это свое письмо она заканчивает так:

"Меня очень удивила одна заметка в сегодняшней газете. Я ее вырезала,
потому что сведения такого рода часто оказываются выдуманными; и если это
один из таких случаев, пусть газетная вырезка послужит мне оправданием. Мой
дорогой, никогда не виданный друг, позвольте мне улыбнуться! Я, конечно, не
допускаю и мысли, чтобы эта заметка могла Вас огорчить. Во Франции в ответ
на подобную меру все тотчас бросились бы покупать эти книги; я и сама
решила купить их, в первый же раз как буду проездом в Париже, и не
сомневаюсь, что они окажутся такими же нравственными, как и все, что Вы
пишете. Я хорошо знаю Ваше перо. Я знаю, что Вы макаете его только в
чистые, незамутненные чернила".

Теперь я хочу вернуться к этой газетной заметке. Содержащиеся в ней
сведения не совсем точны, но в общем близки к истине. "Гек Финн" и "Том
Сойер" - не последние мои книги. "Тому" перевалило за тридцать, "Гек"
существует уже двадцать один год. Двадцать один год тому назад, когда Гек
вышел в свет, публичная библиотека в Конкорде, штат Массачусетс, в
праведном гневе выкинула его со своих полок - во-первых, за то, что он
враль, а во-вторых, за то, что, после долгих раздумий и тщательно взвесив
все за и против, он принял решение по трудному вопросу и заявил, что, если
нужно либо предать Джима, либо отправиться в ад, он лучше отправится в ад,
- такого кощунства конкордские пуристы стерпеть не могли.
После этой катастрофы Гека оставили в покое на шестнадцать или
семнадцать лет. Потом его выкинула публичная библиотека в Денвере. После
этого подобная беда стряслась с ним лишь четыре или пять месяцев назад, то
есть в ноябре прошлого года. Вот какое я тогда получил письмо:

Бруклинская публичная библиотека,
отделение Шипсхед-Бей.
Шор-Роуд, 1657.

Бруклин, Нью-Йорк, 19 ноября 1905 г.

Уважаемый сэр!

На днях мне довелось присутствовать на собрании библиотекарей из
детских залов Бруклинской публичной библиотеки. В ходе собрания выяснилось,
что в некоторых из этих залов имеются экземпляры "Тома Сойера" и
"Гекльберри Финна". Услышав это, заведующая детским отделом - очень
добросовестная и преданная своему делу молодая женщина - была крайне
шокирована и тотчас распорядилась, чтобы эти книги были переданы в отдел
для взрослых. Тут я смиренно покаялся, что читал "Гекльберри Финна" вслух
моим беззащитным слепым, безотносительно к их возрасту, цвету кожи и
прежнему рабскому состоянию. Я также напомнил собранию, какой отзыв дал об
этой книге Брандер Мэтьюз, и добавил, что самому мне ни одна из когда-либо
прочитанных мною книг не доставляла столько радости, а чтение - величайшая
радость моей жизни. Такая горячая защита с моей стороны вызвала много
споров и критики, из которой явствовало, что, по мнению большинства
присутствующих, Гек - не правдивый мальчик и говорит "взопрел", когда
следовало бы сказать "покрылся испариной". В конце концов было решено снова
обсудить эти книги в начале января, и я был особо приглашен присутствовать
на этом собрании. Когда я на днях увидел Вас на спектакле "Питер Пэн"{239},
мне подумалось, что, может быть, Вы, поскольку Вы знакомы с Геком не хуже
моего (лучше знать его и больше любить, чем я, невозможно), согласитесь
подсказать мне несколько слов в оправдание его нравственного облика, хоть
он и "не породистей дворняжки".
Я очень прошу Вас считать это мое письмо конфиденциальным, независимо
от того, найдется ли у Вас время на него ответить: по вполне понятным
причинам мне не хотелось бы навлечь насмешки, презрение и упреки на
учреждение, которое платит мне жалованье.
С совершенным почтением
Аза Дон Дикинсон

(Зав. отделом для слепых
и отделением Шипсхед-Бей
Бруклинской публичной библиотеки).

Это было сугубо секретное письмо. Автора его я не знал, но, судя по
письму, решил, что это человек верный и что я могу ответить ему столь же
секретным письмом, не опасаясь, что преступное содержание его станет
известно и попадет в газеты. 21 ноября я ему написал:


Пятая авеню, 21
21 ноября 1905 г.

Дорогой сэр!

Ваши слова повергли меня в великое смущение. Я писал "Тома Сойера" и
"Гека Финна" исключительно для взрослых, и меня всегда до крайности
огорчает, когда я узнаю, что они попали в руки мальчикам и девочкам. Душу,
загрязненную в юности, уже никогда не отмыть добела; я знаю это по
собственному опыту, и до сего дня у меня осталось чувство горечи по
отношению к тем, кто призван был охранять мои юные годы, а вместо этого не
только разрешил мне, но заставил меня прочесть от первой до последней
страницы полный текст библии еще до того, как мне исполнилось пятнадцать
лет. После такого ни один человек до конца своих дней не может очиститься
от греховных мыслей. Спросите свою заведующую - она Вам скажет то же самое.
Мне от души хотелось бы выступить в защиту нравственного облика Гека,
поскольку Вы об этом просите, но, уверяю Вас, на мой взгляд, он ничем не
лучше Соломона, Давида, Сатаны и прочей священной братии.
Если у Вас в детском отделе имеется полный текст библии, пожалуйста,
помогите этой молодой особе убрать Тома и Гека из столь сомнительной
компании.
Искренне Ваш С.Л.Клеменс

Ваше письмо я никому не покажу - можете на меня положиться.

Несколько дней спустя я получил следующее послание, очень меня
порадовавшее:

Бруклинская публичная библиотека,
отделение Шипсхед-Бей.
Шор-Роуд, 1657.

Бруклин, Нью-Йорк, 23 ноября 1905 г.

Уважаемый сэр!

Ваше письмо получил. Меня удивило, что, по Вашему мнению, Том и Гек
могут оказать вредное влияние на мальчиков и девочек. Но меня порадовало,
что Вы все же не ставите их на одну доску с библейскими распутниками. Я
знаю одного мальчика, который познакомился с Геком в 1884 году, в возрасте
восьми лет, и с тех пор поддерживает с ним самые близкие отношения, и
уверяю Вас, эта двадцатилетняя дружба ни капли ему не повредила. Напротив,
он всегда будет благодарен отцу Гека - я не имею в виду "папашу" - за
долгие часы, проведенные с ним и с Джимом, - часы, когда забывались и
болезнь и горе.
"Гекльберри Финн" - первая книга, которую я выбрал, чтобы прочесть
моим слепым (боюсь, не из эгоистических ли побуждений), и ни одна другая
книга из тех, что я читал им впоследствии, не доставила им столько невинной
радости.
Благодарю Вас за ответ - я почти не надеялся на такую любезность с
Вашей стороны - и остаюсь
С искренним уважением
Аза Дон Дикинсон.

Четыре месяца прошли спокойно. А потом - взрыв! В один прекрасный день
ко мне потоком хлынули репортеры. Они с утра до ночи осаждали мою
секретаршу. Разумеется, им было сказано, что я лежу в постели. Я всегда
лежу в постели. Секретарша забаррикадировала лестницу. Они рвались увидеть
меня хотя бы на минутку, но она не пропустила ни одного. По их словам,
стало известно, что я написал письмо Бруклинской публичной библиотеке; что
письмо это злое и очень для них ценное, что им необходима копия. А в
правлении Бруклинской библиотеки им, видите ли, сказали, что там в глаза не
видели такого письма и услышали-то о нем только теперь, когда репортеры
стали его требовать. Из этого я заключил, что мой корреспондент - он
работал не в основной библиотеке, а в одном из отделений - честно хранит
тайну, и предположил, что он будет хранить ее и впредь, как ради меня, так
и ради себя. Ведь это письмо, если бы предать его огласке, грозило мне
страшным скандалом, но и ему бы досталось по первое число. Потому я и был
почти уверен, что он меня не выдаст, - себе дороже!
Для моей секретарши это был нелегкий день, я же от души наслаждался.
Она ни словом, ни намеком не проговорилась о том, что это было за письмо;
она утихомирила этих молодчиков, и они ушли не солоно хлебавши.
На следующий день штурм возобновился, но я сказал ей - пусть не
унывает: человеческая природа возьмет свое, и мы победим. Где-нибудь
произойдет землетрясение, или у нас здесь затеют муниципальную свару, или в
Европе возникнет угроза войны - какая-нибудь сенсация наверняка отвлечет
репортеров от дома 21 по Пятой авеню хотя бы на сутки, а больше нам ничего
и не требуется: они успеют забыть об этом письме, и мы вздохнем спокойно.
Я не сомневался, что очень скоро газетчики нападут на верный след, и
написал мистеру Дикинсону, чтобы он в случае чего молчал как устрица. Я
велел ему держаться осмотрительно и разумно. Вот его ответ от 28 марта:

Бруклинская публичная библиотека,
отделение Бей-Ридж,
уг. Семьдесят третьей улицы и Второй авеню.

Бруклин, Нью-Йорк, 28 марта 1906 г.

Дорогой мистер Клеменс!

Только что получил Ваше письмо от 26-го сего месяца. Как видите, меня
перевели в другое отделение, поэтому письмо попало ко мне с запозданием.
Я пытаюсь держаться осмотрительно и разумно и очень благодарен Вам за
то, что Вы молчите. Наша бедная старая Б.П.Б. так прославилась, что сама не
рада. Третьего дня вечером, услышав по телефону голос моего шефа, я уж
подумал, что мне не сносить головы. Но вчера, мне кажется, эта буря в
стакане воды уже стала его забавлять.
Я вчера возвратился домой в 11.30 вечера. На крыльце, прислонившись
головой к косяку, сидел корреспондент "Геральда". Он ждал меня с половины
восьмого и сказал, что охотно просидит здесь до утра, если утром я хоть
приблизительно изложу ему Ваше письмо. Но я держался разумно и
осмотрительно.
На январском собрании было постановлено - не держать Тома и Гека в
детских отделах, рядом с "Серебряным прииском маленькой Нелли" и "Домиком
Дотти Димпла". Но книги эти никоим образом не "изъяты". Они будут стоять на
открытых полках, среди беллетристики для взрослых, а читать таковую детям
разрешается.
С нетерпением жду завтрашнего вечера, когда увижу и услышу Вас в
"Уолдорфе". Поскольку я ношусь с сумасшедшим планом - создать
общенациональную библиотеку для слепых, - они там снизошли до того, что
предоставили в мое распоряжение несколько лож. Я надеюсь, что придет и
упомянутая Вами "молодая особа" - заведующая детским отделом, и еще кое-кто
из сотрудников Б.П.Б.
Мне очень жаль, что из-за меня Вам причинили столько беспокойства
репортеры, но не тревожьтесь - я не сказал и не скажу им ни слова о
содержании Вашего письма. А Вы уж не ябедничайте на меня, хорошо?
С совершенным почтением
Аза Дон Дикинсон.

На следующий день я познакомился с ним в "Уолдорфе", где мы с Чоутом
огласили наше воззвание о помощи слепым, и он оказался очень надежным и во
всех отношениях приятным человеком.
Теперь, с получением весточки из Франции, инцидент, надо полагать,
исчерпан; в Англии на эту тему пошумели две-три недели тому назад, и в
Германии тоже. Когда Гека Финна не трогают, он мирно бредет своей дорогой,
время от времени то тут, то там калеча душу какому-нибудь ребенку; но это
не страшно - в раю детей и без того будет предостаточно. Настоящий вред он
приносит только тогда, когда благонамеренные люди принимаются его
разоблачать. В такие периоды он сеет в детских душах ужас и смятение и уж
тут не упускает случая - вредит сколько может. Будем надеяться, что со
временем люди, действительно пекущиеся о подрастающем поколении, наберутся
ума и оставят Гека в покое.


21 мая 1906 г.

[СКАЧУЩАЯ ЛЯГУШКА]

Моя литературная карьера началась в январе 1867 года. Я приехал из
Сан-Франциско в Нью-Йорк в январе, и вскоре Чарльз Уэбб{244}, которого я
знал в Сан-Франциско репортером "Бюллетеня", а потом издателем
"Калифорниен", предложил мне издать сборник рассказов. Я еще не пользовался
такой известностью, чтобы стоило издавать сборник, однако пришел в восторг
и настолько пленился этим предложением, что дал свое согласие, если
какой-нибудь энергичный человек избавит меня от труда собирать рассказы. У
меня не было никакого желания делать это самому: с первых дней моего
существования я ощущал пустоту на том месте, где полагается быть
трудолюбию.
Уэбб сказал, что я пользуюсь некоторой известностью на Атлантическом
побережье, но я очень хорошо знал, что эта известность не так уж велика. Да
и вся-то она основывалась на рассказе "Скачущая лягушка". Когда Артимес
Уорд{244} проезжал по Калифорнии в 1865 или 1866 году и остановился в
Сан-Франциско, где он должен был прочитать несколько лекций, я рассказал
ему анекдот о скачущей лягушке, и он попросил меня записать его и послать в
Нью-Йорк издателю Карлтону для пополнения маленькой книжки, которую Уорд
подготовил к печати и которая была несколько маловата для назначенной за
нее цены.
Издатель получил рассказ вовремя, но не одобрил его и не пожелал
тратиться на набор. Однако он не бросил рассказ в корзинку, а подарил его
Генру Клаппу, а Клапп решил подать его на похоронах своей газеты "Сэтердей
пресс", находившейся при последнем издыхании. "Скачущая лягушка" появилась
в последнем номере этой газеты и была перепечатана газетами Америки и
Англии. Она, конечно, стала широко известна и пользовалась еще известностью
в то время, о котором я пишу, но я отлично сознавал, что знаменита только
лягушка, но не я. Я был все еще неизвестен.
Уэбб взялся составить сборник моих рассказов. Проделав эту работу, он
передал сборник мне, и я понес его Карлтону. Я подошел к одному из
продавцов, и тот с живостью перегнулся через прилавок, осведомляясь, что
мне угодно, но, узнав, что я желаю продать, а не купить книгу, он сразу
охладел на шестьдесят градусов, и я чуть не замерз около него. Я робко
спросил, нельзя ли мне переговорить с мистером Карлтоном, и мне холодно
ответили, что он у себя в кабинете. Тут оказалось много всяких затруднений
и препятствий, но я все же перешагнул через этот барьер и попал во святая
святых. Ах да, теперь припоминаю, как мне это удалось! Свидание с Карлтоном
устроил мне Уэбб, иначе я никогда не перебрался бы через барьер. Карлтон
встал и сказал резко и недружелюбно: "Ну-с, чем могу быть полезен?"
Я напомнил ему, что меня пригласили для переговоров об издании моей
книги. Он начал надуваться на моих глазах, все надувался и надувался - до
тех пор, пока не приобрел размеров божества второй или третьей величины.
Потом забили фонтаны красноречия, и две-три минуты я не видел его за
водяной завесой. Это были слова, только слова, но они лились таким потоком,
что затмили дневной свет. Наконец он сделал внушительный жест правой рукой,
обведя ею всю комнату, и сказал: "Взгляните на эти полки. Все они полны
книг, которые ждут издания. Вы думаете, мне нужны еще книги? Простите, мне
они не нужны. Будьте здоровы".
Прошел двадцать один год, прежде чем я снова увидел Карлтона. Тогда я
жил с семьей в отеле Швейцергоф, в Люцерне. Он явился ко мне, дружески
пожал мне руку и сказал без всяких предисловий: "Я, конечно, человек ничем
не замечательный, но за мной числится такой поразительный поступок, что я,
несомненно, заслуживаю бессмертия: я отказался напечатать вашу книгу и этим
поставил себя вне конкуренции, как один из первых ослов девятнадцатого
столетия".
Лучше нельзя было извиниться, и я ему это сказал; а еще сказал, что я
долго ждал случая отомстить ему, но что такая месть для меня слаще всякой
другой и что в течение двадцати одного года я убивал его по нескольку раз в
год, и каждый раз по-новому, и с каждым разом все мучительнее, но что
теперь я умиротворен, счастлив и доволен, даже ликую, и что с этих пор я
буду считать его истинным и верным другом и больше не стану его убивать.
Я рассказал о своей неудаче Уэббу, и он мужественно ответил, что все
Карлтоны в мире не помешают напечатать книгу, что он издаст ее сам и
возьмет с меня только десять процентов прибыли. Так он и сделал. Он
выпустил очень хорошенькую книжечку, синюю с золотом. Кажется, она у него
называлась "Знаменитая скачущая лягушка округа Калаверас" и другие
рассказы", цена 1 доллар 25 центов. Он заказал клише, набор и переплеты в
типографии и продал ее "Америкен ньюс компани".
В июне я отплыл в путешествие на пароходе "Квакер-Сити"{246}. Вернулся
я в ноябре и нашел в Вашингтоне письмо от Блисса{246} из "Америкен
паблишинг компани" в Хартфорде, в котором он мне предлагал пять процентов с
книги, описывающей наши приключения, или десять тысяч долларов наличными по
представлении рукописи. Я посоветовался с А.Д.Ричардсоном{246}, и он
сказал: "Берите проценты". Я послушался и заключил договор с Блиссом. По
договору я обязан был представить рукопись в июле 1868 года. Я написал
книгу в Сан-Франциско и представил рукопись в срок. Блисс приготовил
множество иллюстраций к книге и на этом успокоился. Срок издания книги по
договору давно истек, но я не получал по этому поводу никаких объяснений.
Время шло, а объяснений все не было. Я уехал в лекционное турне по Америке
и в среднем по тридцати раз в день должен был отвечать на вопрос: "Когда же
выйдет ваша книга?" Мне надоело изобретать все новые ответы на этот вопрос,
а в конце концов ужасно надоел и самый вопрос. Тот, кто его задавал, сразу
становился моим смертельным врагом, и я обычно нисколько этого не скрывал.
Освободившись от лекций, я сейчас же поспешил в Хартфорд, узнать, в
чем дело. Блисс сказал, что он тут ни при чем. Он хотел бы напечатать
книгу, но директоры компании - упрямые старые чудаки; они опасаются. Они
просматривали книгу, и большинство из них того мнения, что в книге имеются
пассажи юмористического характера. Блисс сообщил мне, что их фирма никогда
не издавала книг, внушающих подобного рода опасения, что директоры
опасаются, как бы такая попытка не повредила репутации издательства, и что
он связан по рукам и по ногам и не сможет выполнить нашего договора.
Один из директоров, мистер Дрейк, или остатки того, что было когда-то
мистером Дрейком, пригласил меня покататься с ним в кабриолете, и я поехал.
Это была трогательная старая развалина, и то, что он говорил, было тоже
трогательно. Дело было весьма щекотливое, и он довольно долго собирался с
духом, прежде чем приступить к разговору, но наконец все-таки собрался. Он
объяснил, в каком затруднении и отчаянии находится фирма, о чем я уже
слышал от Блисса. Потом он уже без всяких околичностей попросил меня
пожалеть его и фирму: взять обратно "Простаков за границей" и освободить
издательство от договора. Я сказал, что на это не согласен, - тем и
кончились разговор и катанье в кабриолете.
Затем я предупредил Блисса, чтобы он брался за дело, иначе я подниму
шум. Он внял предупреждению и пустил книгу в набор, а я прочел гранки.
Потом опять долгое ожидание - и никаких объяснений. К концу июня (кажется,
1869 года) я потерял всякое терпение и телеграфировал Блиссу, что если
книга не появится в продаже через двадцать четыре часа, то я взыщу с него
судом за убытки. Куда девались все помехи! Около десятка экземпляров были
переплетены и появились в продаже в указанный мною срок. Потом книгу начали
расхватывать, спрос на нее все повышался и повышался. Через десять месяцев
книга оплатила все долги фирмы, тираж ее был увеличен с двадцати пяти до
двухсот тысяч, и она дала семьдесят тысяч долларов чистой прибыли. Так
сказал мне Блисс, и если это была правда, то за свои шестьдесят пять лет он
в первый раз сказал правду. Он родился в 1804 году.


23 мая 1906 г.

[АМЕРИКЕН ПАБЛИШИНГ КОМПАНИ]

Но вернемся к Уэббу. Когда я в ноябре 1867 года вернулся из
путешествия на "Квакер-Сити", Уэбб сообщил мне, что "Скачущая лягушка"
принята прессой очень благосклонно и, по его мнению, раскупается довольно
бойко, но что он никак не может получить отчетную ведомость от "Америкен
ньюс компани". Он сказал, что эта книга для него прямо горе, так как он
печатал ее на свои личные средства, а теперь не может вернуть своих денег
из-за того, что "Ньюс компани" увиливает и вообще ведет себя нечестно.
Я искренне огорчился за Уэбба, огорчился тем, что он потерял свои
деньги, оказав мне дружескую услугу, а до некоторой степени и тем, что он
не может выплатить мне мою долю.
Я заключил договор на "Простаков за границей" с "Америкен паблишинг
компани". Потом, два-три месяца спустя, мне пришло в голову, что я нарушаю
контракт: в нем был один пункт, по которому мне не разрешалось в течение
года печатать мои книги в других издательствах. Разумеется, это не касалось
тех книг, которые вышли из печати до заключения договора. Это известно
всякому. А вот Мее не было известно, ибо я не имел обыкновения знать то,
что следует знать, а также не имел обыкновения спрашивать других о том,
чего не знаю.
По своему невежеству, я решил, что нарушаю договор с Блиссом и что,
как порядочный человек, я обязан навсегда изъять "Скачущую лягушку" из
печати. С этой просьбой я и обратился к Уэббу. Он был согласен сделать
по-моему на следующих условиях: 1) если я уступлю ему ту долю прибыли,
которая причиталась мне; 2) если я уступлю ему безвозмездно все экземпляры
"Скачущей лягушки", какие остаются на руках у "Ньюс компани", переплетенные
и непереплетенные; 3) если я вручу ему восемьсот долларов наличными; а
кроме того, он сам присмотрит за тем, чтобы матрицы были разбиты, и за эту
услугу получит их стоимость, как за типографский лом. Металлический лом
стоил десять центов фунт, а всего там набралось около сорока фунтов. Судя
по этим деталям, Уэбб был не лишен коммерческих способностей.
После этого Уэбб надолго ускользнул из поля моего зрения. Тем временем
случай столкнул меня с директором "Америкен ньюс компани", и я спросил его,
чем кончились нелады Уэбба с издательством. Он ответил, что в первый раз
слышит о каких-то неладах. Тогда я объяснил ему, что Уэбб ни разу не мог
ничего получить с издательства. Он сказал, что компания в положенное время
аккуратно посылала Уэббу отчеты с приложением соответствующего чека. Он
пригласил меня в контору, и из книги ведомостей я убедился, что он говорил
правду. Уэбб с самого начала регулярно получал свою и мою долю и клал
деньги в карман. К тому времени, когда мы с Уэббом произвели расчет, он был
мне должен шестьсот долларов. Переплетенные и непереплетенные экземпляры
"Скачущей лягушки", которые тогда перешли к нему от меня в наследство, были
впоследствии проданы, и деньги эти он тоже положил себе в карман. В эту
сумму входили и остальные шестьсот долларов, которые причитались мне по
условию.
Короче говоря, теперь я был писатель, и писатель не совсем безвестный,
писатель, который выпустил в свет книгу, и - не разбогател от этого. Я был
писатель, которому первая книга стоила тысячу двести долларов неполученных
процентов, восемьсот долларов кровных денег и три доллара шестьдесят центов
за разбитые матрицы, проданные на вес. С этой минуты я решил, что Уэбб
больше издавать моих книг не будет, разве только если мне удастся выпросить
денег взаймы на такую дорогую прихоть.
После напечатания "Простаков за границей" я приобрел, хотя и не сразу,
некоторую известность, и Уэбб имел возможность уведомить публику сначала,
что это он меня открыл, а потом - что это он меня создал. Было единогласно
решено, что я представляю собой весьма ценное приобретение для
американского народа и литературы и что за это приобретение народ и
литература должны питать к Уэббу глубочайшую признательность.
Мало-помалу Уэбб и его высокие заслуги были забыты. Тогда на сцену
выступил Блисс и "Америкен паблишинг компани" и установили непреложный
факт, что это они меня открыли, потом - что это они меня создали, - и,
следовательно, опять нужно было выражать благодарность. С течением времени
нашлись и еще претенденты на эту важную заслугу. Они появлялись то в
Калифорнии, то в Неваде, то в других местах, так что я наконец должен был
убедиться, что меня открывали и создавали такое множество раз, как ни одно
другое творение рук божиих.
Уэбб верил в то, что он литератор. Быть может, ему удалось бы заразить
этим суеверием весь мир, если бы он сам не испортил дела тем, что напечатал
свои произведения. Они его выдали с головой. Проза была у него умилительно
младенческая, стихи - немногим лучше; однако он продолжал жевать эту
жвачку, пока не умер от умственного переутомления два года тому назад.
Человек он был пустой, а по натуре и воспитанию - мошенник. Как лжец он был
еще туда-сюда и врал не без успеха, но и тут не выдвинулся, потому что был
современником Элиша Блисса, а когда дело доходило до вранья, Блисс мог
затмить и стереть с лица земли целый континент Уэббов.
Около 1872 года я написал еще одну книгу - "Налегке". С "Простаков" я
получал пять процентов прибыли, что равнялось двадцати двум центам за
каждый экземпляр. Теперь я получил несколько предложений от солидных фирм.
Одна предлагала пятнадцать процентов, другая отдавала мне всю прибыль и
довольствовалась популярностью, которую ей должна была принести моя книжка.
Я послал за Блиссом, и он приехал в Элмайру. Если б тогда я смыслил в
издательском деле столько, сколько смыслю теперь, я потребовал бы с него
семьдесят пять или даже восемьдесят процентов чистой прибыли, и это было бы
только справедливо. Но я решительно ничего не понимал в этом деле, а
спросить у кого-нибудь поленился. Я сказал Блиссу, что не желаю
расставаться с его фирмой и что каких-нибудь особенных условий мне не
нужно. Я сказал, что, по-моему, мне следовало бы получать половину чистой
прибыли, и Блисс с энтузиазмом ответил, что я совершенно прав, совершенно
прав.
Он вернулся к себе в гостиницу, составил там договор и на другой день
привез его ко мне на дом. В нем я наткнулся на сюрприз. Там было сказано не
"половина прибыли", а "семь с половиной процентов с цены каждого проданного
экземпляра". Я попросил его объяснить, в чем дело. Я сказал, что мы
договаривались не так. Он ответил: "Да, не так", но он изменил редакцию и
поставил семь с половиной процентов, чтобы упростить дело: семь с половиной
процентов с экземпляра и составят ровно половину прибыли; впрочем, если
будет продано больше ста тысяч экземпляров, то доля издательства будет
чуть-чуть больше моей.
У меня оставались некоторые сомнения и подозрения, и я спросил: может
ли он в этом поклясться? Он моментально поднял руку и поклялся, повторив
слово в слово все то, что он только что сказал.
Только через девять или десять лет я догадался, что клятва эта была
ложная и что семь с половиной процентов не составляли и четверти всей
прибыли. За это время Блисс издал несколько моих книг и, разумеется, на
каждой из них меня щедро обсчитывал.
В 1879 году я вернулся из Европы с готовой для печати книгой "Пешком
по Европе". Я пригласил Блисса, и он явился ко мне на дом для переговоров
об этой книге. Я сказал, что не доволен условиями, что не могу поверить,
будто бы семь с половиной процентов с экземпляра составят половину прибыли,
и что на этот раз он должен написать в договоре: "половина прибыли", не
упоминая ни о каких процентах с экземпляра, иначе я отнесу книгу в другое
издательство. Он сказал, что совершенно со мной согласен, что так и
следует, что это только справедливо и что, если его директоры не согласятся
и будут против, он сам уйдет из издательства и напечатает книгу на свои
средства; все это было очень мило, но я знал, что он - хозяин в
издательстве и что там примут всякий договор, на котором стоит его подпись.
Договор лежал на бильярде, скрепленный его подписью. С тех пор как были
изданы "Простаки за границей", он на своих директорах просто верхом ездил и
не раз говорил мне, что заставляет их делать так, как он хочет, угрожая им,
что уйдет из издательства и я уйду вместе с ним.
Не понимаю, как это взрослый человек может быть таким простодушным и
наивным, как я в то время. Должно же было мне прийти в голову, что если
человек говорит подобные вещи, то или он сам дурак, или меня считает за
дурака. Да я и был дураком. И потому даже самые простые, элементарные
истины были мне недоступны.
Я заметил ему, что едва ли компания будет возражать против договора,
который уже подписан им. Тогда он, улыбнувшись своей беззубой улыбкой,
указал мне на одну подробность, которую я упустил из виду: что это договор
с мистером Блиссом, частным лицом, и "Америкен паблишинг компани" в нем не
упоминается.
Впоследствии он говорил мне, что показал договор директорам и заявил,
что передаст его компании за четверть прибыли с книги, при условии, что ему
и его сыну Фрэнку повысят жалованье; но если эти условия неприемлемы, он
уйдет из компании и напечатает книгу сам; тогда директоры согласились на
его требования и утвердили договор. Все это я слышал от самого Блисса, чем
неопровержимо доказывается, что все это враки. За полтора месяца до выхода
книги из печати Блисс в первый раз в жизни сказал правду, чтобы посмотреть,
что из этого получится, но не вынес этого и умер.
Через три месяца после того, как книга вышла в свет, состоялось общее
собрание акционеров компании, на котором присутствовал и я как участник в
прибылях. Собирались в доме моего соседа Ньютона Кейза, который был
директором компании с самого ее основания. Прочитали отчет о деятельности
компании, и для меня он явился откровением. Было продано шестьдесят четыре
тысячи экземпляров книги, и моя половина прибыли составляла тридцать две
тысячи долларов. В 1872 году Блисс высчитал, что семь с половиной процентов
с экземпляра, то есть около двадцати двух центов, составляют именно
половину прибыли, тогда как в то время это была не половина, а что-то около
одной шестой. Теперь времена были далеко не так хороши, но и то половина
прибыли составляла пятьдесят центов с экземпляра.
Итак, Блисс умер, и я не мог разделаться с ним за десятилетний обман.
Теперь вот уже двадцать пять лет, как он умер. Моя злоба поблекла и
испарилась. Я чувствую к нему только сострадание и, если бы можно было,
послал бы ему в подарок веер.
Когда баланс разоблачил передо мной все подлости, которые я терпел от
"Америкен паблишинг компани", я встал и сделал внушение Ньютону Кейзу и
остальным заговорщикам - то бишь остальным директорам.


24 мая 1906 г.

[ДЖЕЙМС Р. ОСГУД{252}]

Теперь-то мне и представился удобный случай восстановить свои права и
посчитаться с издательством, но я, разумеется, упустил его. Я вообще
замечал удобный случай только тогда, когда он уже был упущен. Теперь я знал
об издательстве все, что надо было знать, и мне следовало сохранить с ним
отношения. Мне следовало взимать с прибылей налог в свою пользу до тех пор,
пока разница между половиной прибыли и семью с половиной процентами не
очутилась бы у меня в кармане и грабеж, учиненный фирмой, не свелся бы
таким образом к нулю. Но мне, конечно, и в голову не приходила такая
разумная мысль, и я этого не сделал. Я только о том и думал, как бы спасти
мою репутацию, не запятнать ее об этих грязных дельцов. Я решил взять все
мои книги из издательства и передать их кому-нибудь другому. Через
некоторое время я отправился к Ньютону Кейзу, - опять к нему на дом, - и
потребовал, чтобы компания расторгла со мной договор и вернула мне все мои
книги без всякого выкупа, оставив себе в качестве вознаграждения только те
деньги, которые она нажила с "Налегке", "Позолоченного века", "Новых и
старых рассказов" и "Тома Сойера".
Мистер Кейз протестовал против моей манеры выражаться, но я сказал,
что мягче выражаться я не в состоянии, что я совершенно уверен в том, что и
остальные ученики воскресной школы знали о том, как надул меня Блисс, знали
с самого начала, еще в 1872 году, и молчали в знак согласия. Ему не
понравилось, что я назвал совет директоров воскресной школой. А я сказал,
что в таком случае пусть не открывает каждое заседание молитвой, особенно
когда собирается обставить какого-нибудь автора. Я ожидал, что мистер Кейз
отвергнет обвинение в попустительстве и преступном молчании, что он будет
возмущен, но этого не случилось. Тогда я убедился, что обвиняю его не
напрасно, повторил свои слова и наговорил немало комплиментов его духовной
семинарии. Я сказал: "Вы вложили семьдесят пять тысяч долларов в эту
лавочку, и за это вас постоянно хвалят, а мою долю в этом благом деле
обходят молчанием, а ведь тут есть и моя доля, потому что из каждого
доллара, который вы кладете себе в карман, несколько центов украдено у
меня". Он даже не поблагодарил меня за комплимент. В этом человеке не было
ни капли чуткости и отзывчивости.
В конце концов я предложил выкупить свои договора, но он сказал, что
мое предложение совет безусловно не утвердит, потому что компания на девять
десятых живет моими книгами и если их изъять, то оборот компании будет
самый ничтожный. Впоследствии судья Имярек (фамилии не помню), один из
директоров, говорил мне, что я не ошибся, что совет был с самого начала
отлично осведомлен о всех мошеннических проделках Блисса, о том, как он
меня обсчитывает.
Я уже говорил, что мне надо было не порывать с компанией, а просто
урегулировать наши счеты. Но я этого не сделал. Я поторопился уйти и унести
мою нравственную чистоту из этой порочной атмосферы. Следующую свою книгу я
отдал издательству Джеймса Р. Осгуда в Бостоне, бывшему "Филд, Осгуд и Кo".
Книга эта была "Жизнь на Миссисипи". Осгуд должен был напечатать книгу,
выпустить ее в свет по подписке и взять известный процент с каждого
экземпляра за услуги.
Осгуд был самое милое и доброе существо, какое только можно найти на
нашей планете, но он ровно ничего не смыслил в издании книг по подписке и
погубил все дело. Он был чрезвычайно общителен, и мы часто играли с ним на
бильярде и веселились дни и ночи напролет. А тем временем его служащие
работали за нас, и, кажется, ни он, ни я даже не поинтересовались, как и
что они там делали. Книга готовилась очень долго, и только когда из моего
кошелька был извлечен последний взнос, я сообразил, что на издание этой
книги я потратил пятьдесят шесть тысяч долларов. Блисс составил бы на эти
деньги целую библиотеку. Прошел год, пока пятьдесят шесть тысяч вернулись в
мой карман, а после этого я вряд ли получил несколько долларов. Так эта
первая попытка вести дела на свой страх и риск сказалась неудачной.
Осгуд сделал еще одну попытку. Он издал "Принца и нищего". Книга вышла
прекрасная, но я получил с нее всего семнадцать тысяч долларов прибыли.
После этого Осгуд решил, что будет иметь успех, если пустит книгу в
розничную продажу. Это дело он знал с детства. Его очень огорчила неудача с
подписным изданием, и ему хотелось попробовать еще раз. Я дал ему сборник
"Похищение белого слона", куда вошли главным образом ничего не стоящие
рассказы. Я предложил пари, что за полгода ему не продать и десяти тысяч
экземпляров, и он согласился на это пари: ставка была пять долларов. Он ее
выиграл, но с трудом, едва-едва. А все-таки я, кажется, напрасно считаю,
что это была у него третья книга. Я думаю, что это, в сущности, была первая
попытка Осгуда, а не третья. Мне бы надо было не бросать Осгуда после
неудачи с "Принцем и нищим", потому что он мне очень нравился, но дело у
него не ладилось, и мне пришлось обратиться к другому издателю.
Тут со мной произошло следующее приключение. Один старый и очень
близкий мой приятель свалился мне на голову с патентом на изобретение
стоимостью в полторы тысячи долларов. Фактически этот патент ничего не
стоил, и мой приятель уже второй год попусту всаживал в него деньги, но я
этих подробностей не знал, потому что он забыл о них упомянуть. Он сказал
только, что если я куплю патент, то он наладит мне издание и продажу. И я
купил. Каждый месяц вылетало по пятисот долларов. Этот ворон вылетал из
ковчега каждые тридцать дней, но возвращался ни с чем, да и голубь тоже
что-то не являлся с докладом. Прошло столько-то времени, и еще полстолько,
и еще столько же, и я избавил своего приятеля от трудов и передал патент
Чарльзу Л. Уэбстеру{255}, который женился на моей племяннице и был,
по-видимому, очень способным и энергичным юношей. За полторы тысячи
жалованья в год он каждый месяц продолжал выпускать ворона с тем же самым
результатом.
Наконец, потеряв на этом патенте сорок две тысячи долларов, я отдал
его одному человеку, которого я давно ненавидел и чье семейство желал
погубить. А потом стал искать других приключений. Тут опять подвернулся тот
же приятель с новым патентом. В восемь месяцев я ухлопал на него десять
тысяч. Потом опять попытался сбыть и этот патент тому человеку, чье
семейство я преследовал. Он был мне очень благодарен, но тоже поумнел за
это время и относился к благодетелям подозрительно. Он не захотел его
взять, и патент пропал даром.
Тем временем приехал еще один старый приятель с изумительным
изобретением. Это была какая-то машина или котел, что-то в этом роде; она
давала девяносто девять процентов того количества пара, какое можно добыть
из фунта угля. Я отправился на завод Кольта к мистеру Ричардсу и рассказал
ему об этой машине. Он был специалист и знал решительно все, что касается
угля и пара. Машина показалась ему сомнительной; я спросил: почему? Он
сказал: потому что количество пара, содержащееся в фунте угля, известно до
мельчайших дробей и мой изобретатель, очевидно, ошибся насчет своих
девяноста девяти процентов. Он показал мне толстую книжку с убористыми
столбцами цифр, и от этих цифр у меня голова пошла кругом, как у пьяного.
Он доказал мне, что машина моего приятеля не сделает и девяноста процентов
того, что ей полагается. Я ушел от него немножко обескураженный. Но я
подумал, что, может быть, книжка ошиблась, и нанял изобретателя сооружать
эту машину за тридцать пять долларов в неделю, - все расходы за мой счет.
На сооружение машины у него ушло очень много недель. Он являлся ко мне
каждые три дня докладывать о ходе дела, и я довольно скоро заметил, по
запаху и походке, что на виски у него уходит тридцать шесть долларов в
неделю, но так и не мог добиться, откуда он берет этот лишний доллар.
Наконец, когда я истратил на эту затею пять тысяч долларов, машина
была готова, но не действовала. Она могла сэкономить один процент пара на
фунт угля, но это было все равно что ничего. Столько мог бы сэкономить и
чайник. Я предложил машину тому человеку, чье семейство мне хотелось
разорить, но он отказался. Тогда я вышвырнул ее к черту и стал искать
чего-нибудь новенького. Теперь я увлекался паром и потому купил акции
Хартфордской компании, которая собиралась произвести целый переворот,
пустив в производство, а потом и в продажу новый тип парового ворота. Этот
паровой ворот выворотил из моего кармана за шестнадцать месяцев тридцать
две тысячи долларов, а потом все предприятие пошло прахом, и я опять
остался ни при чем, не зная, чем заняться. Однако я нашел себе занятие. Я
изобрел альбом для вырезок, и - хотя я говорю это сам - такого
рационального альбома больше нигде не было. Я взял на него патент и передал
его тому старому другу, который когда-то впервые заинтересовал меня
изобретениями, и тот нажил на нем порядочные деньги. Но через некоторое
время, как раз тогда, когда я должен был в первый раз получить мою долю
прибыли, его фирма обанкротилась. Я не знал, что ему грозит банкротство, -
он мне ни слова об этом не сказал. Как-то он попросил у меня для фирмы пять
тысяч долларов, пообещав платить семь процентов. В обеспечение он предложил
долговую расписку фирмы. Я попросил, чтобы он представил поручителя. Он
очень удивился и сказал, что если бы поручителя было так легко найти, он бы
не пришел за деньгами ко мне, а достал бы их где угодно. Я удовлетворился
этим объяснением и дал ему пять тысяч долларов. Через три дня фирма
обанкротилась, и по прошествии двух или трех лет я получил обратно две
тысячи из этих денег.
У этих пяти тысяч долларов была своя история. В начале 1872 года Джо
Гудмен написал мне из Калифорнии, что наш с ним общий друг, сенатор Джон П.
Джонс, собирается основать в Хартфорде страховую компанию, конкурирующую с
"Обществом страхования путешественников", и что Джонс хочет передать
Гудмену на двенадцать тысяч акций, обещая позаботиться, чтобы Джо не
потерял этих денег. Джо предлагал мне воспользоваться этой возможностью,
говоря, что если я на это решусь, то Джонс постарается, чтобы мои деньги не
пропали. Я взял эти акции и стал одним из директоров. Зять Джонса, Лестер,
долгое время был актуарием в "Обществе страхования путешественников". Он
перешел в наше страховое общество, и мы начали дело. Директоров было пять.
Трое из нас в течение полутора лет присутствовали на каждом заседании
общества.
По прошествии этого времени общество распалось, и у меня вылетело из
кармана двадцать три тысячи долларов; Джонс жил в Нью-Йорке, он купил там
"Отель Сент-Джеймс", и я послал к нему Лестера, чтобы получить свои
двадцать три тысячи долларов. Но по возвращении тот сообщил, что Джонс
вложил деньги в разные предприятия, очень стеснен в средствах и будет мне
благодарен, если я соглашусь подождать. Я не подозревал, что Лестер
сочиняет, но это было именно так: он не говорил Джонсу ни слова на этот
счет. Однако его рассказ показался мне правдоподобным, так как мне было
известно, что Джонс построил ряд фабрик искусственного льда, тянувшийся
через все южные штаты, - ничего подобного не было видано по эту сторону
Великой Китайской стены. Я знал, что эти фабрики обошлись ему чуть ли не в
миллион долларов и что южане отнюдь не в восторге от искусственного льда,
он им не нужен и покупать его они не станут, - и потому эта Китайская стена
не сулит ничего, кроме убытков.
Я знал также, что "Отель Сент-Джеймс", купленный Джонсом, перестал
давать прибыль, потому что Джонс, человек щедрый, на девяносто девять
процентов состоявший из великодушия, каким остался и до сего дня, населил
свой отель от чердака до подвала бедными родственниками, собранными со всех
концов земли, - водопроводчиками, каменщиками, незадачливыми пасторами и
всякого рода людьми, которые ничего не смыслили в гостиничном деле. Мне
было известно также, что для посторонней публики в отеле нет места, потому
что все остальные номера в нем заняты множеством других бедных
родственников, которые съехались со всех концов земли по приглашению Джонса
и ждут, пока он подыщет им доходные места. Мне было также известно, что
Джонс купил порядочный кусок штата Калифорния с обширным участком для
постройки города, местом для железных дорог и очень красивой, большой и
удобной гаванью, расположенной перед будущим городом, и что он до сих пор в
долгу за это приобретение. И потому я согласился подождать некоторое время.
Проходил месяц за месяцем, и время от времени Лестер сам вызывался
съездить к Джонсу. Его поездки цели не достигали. Дело в том, что Лестер
боялся Джонса и никак не решался беспокоить его моими делами, когда тот и
без того был обременен своими. Он предпочитал врать мне, будто видел Джонса
и говорил с ним о моем деле, а в действительности он ни разу о нем не
заикнулся. Года через два или три мистер Сли из нашей угольной фирмы в
Элмайре предложил переговорить по этому поводу с Джонсом, и я согласился.
Он поехал к Джонсу и приступил к делу со свойственным ему тактом, но не
успел он начать, как Джонс поднял глаза и спросил: "Неужели вы хотите
сказать, что эти деньги так и не были отданы Клеменсу?" Он тут же выдал чек
на двадцать три тысячи, сказав, что они были бы уплачены вовремя, если б он
только знал.
Это было весною 1877 года. С этим чеком в кармане я опять был готов
искать путей к быстрому обогащению. Читатель, введенный в заблуждение тем,
что я рассказал о своих похождениях, подумает, что я сразу кинулся на
поиски такого случая. Ничего подобного. Я уже обжегся и не желал даже
слышать о спекуляциях. Генерал Холи пригласил меня однажды в редакцию
газеты "Карент". Я отправился туда с чеком в кармане. Там сидел какой-то
молодой человек, который сказал, что раньше он был репортером одной газеты
в Провиденсе, а теперь занялся другим делом. Он работает у Грэхема
Белла{259} агентом по распространению нового изобретения, которое
называется телефон. Он верил, что у этого изобретения большое будущее, и
предложил мне приобрести несколько акций. Я отклонил это предложение. Я
сказал, что не желаю больше иметь дело с ненадежными спекуляциями. Тогда он
предложил мне акции со скидкой. Я сказал, что и со скидкой не желаю. Он
пристал ко мне как смола: настаивал, чтобы я взял хотя бы на пятьсот
долларов. Он сказал, что на пятьсот долларов даст мне сколько угодно акций
- сколько можно захватить руками и насыпать в шляпу; сказал, что за пятьсот
долларов я могу насыпать полную шляпу. Но я уже обжегся и устоял против
всех этих соблазнов, устоял без всякого труда, унес свой чек в целости и
сохранности, а на другой день отдал его взаймы, без расписки, одному
приятелю, который обанкротился через три дня.
В конце этого года (а может быть, и в начале 1878 года) я поставил
телефон у себя в доме и соединил его проводом с редакцией "Карента". Это
был первый телефонный провод во всем городе и первый частный телефон во
всем мире.
Мне молодой человек не смог продать ни одной акции, зато он продал
несколько полных шляп старому продавцу мануфактурной лавки в Хартфорде, на
пять тысяч долларов. Это был весь капитал старика. Он копил их полжизни.
Удивительно, до чего неблагоразумны люди и как они не боятся рисковать
своим состоянием, стремясь поскорее разбогатеть! Я даже огорчился за
старика, когда мне это рассказали. Я подумал, что мог бы спасти его, если
бы мне представился случай поделиться с ним моим опытом.
Мы отплыли в Европу 10 апреля 1878 года. Мы пробыли в отъезде
четырнадцать месяцев, а когда вернулись, то чуть ли не первым увидели этого
продавца - в роскошной коляске, с ливрейными лакеями на запятках: его
телефонные акции подваливали ему доллары с такой быстротой, что он едва
успевал загребать их лопатой. Удивительно, что людям неопытным и
малознающим так часто незаслуженно везет там, где опытные и знающие терпят
неудачу.


26 мая 1906 г.

[Я СТАНОВЛЮСЬ ИЗДАТЕЛЕМ]

Я уже упоминал о том, что выписал моего родственника Уэбстера из
городка Дюнкерк (штат Нью-Йорк) для того, чтобы он вел мои дела с первым
патентом, за полторы тысячи долларов в год. Это предприятие дало мне сорок
две тысячи убытка, и я решил, что теперь настало самое удобное время
прикрыть его. Я задумал стать своим собственным издателем и поручить эту
работу молодому Уэбстеру. Он полагал, что, пока он учится делу, ему следует
получать две с половиной тысячи в год. Я попросил два дня на размышление,
чтобы обсудить этот вопрос как следует. Для меня это была полнейшая
новость. Я припомнил, что типографские ученики не получают ровным счетом
ничего. Расспросив людей, я узнал, что точно так же обстоит дело с
каменщиками, штукатурами, жестянщиками и со всеми прочими. Я узнал, что
даже адвокаты и будущие врачи не получают жалованья за то, что учатся
своему делу. Я припомнил, что на Миссисипи ученик лоцмана не только не
получал никакого жалованья, а еще сам должен был уплачивать лоцману
некоторую сумму наличными, которых у него не было, - и сумму немалую. Я сам
так сделал. Я уплатил Биксби сто долларов, и деньги эти были мной взяты
взаймы. От одного человека, который готовился в проповедники, я слышал, что
даже Ной не получал жалованья целые полгода - отчасти из-за погоды, отчасти
из-за того, что он только учился навигации.
В результате этих моих размышлений и наведенных справок я пришел к
убеждению, что в лице Уэбстера я обрел нечто совершенно невиданное в
истории. А кроме того, я решил, что юношу из глухой провинции, который
явился в Нью-Йорк начинать жизнь с пустыми руками, который еще ничем себя
не проявил и еще неизвестно, как проявит в будущем, и, однако, не моргнув
глазом, собирается учиться делу на чужой счет и берет за это благодеяние
больше, чем президент Соединенных Штатов был в состоянии когда-нибудь
отложить из своего жалованья, которое ему платят за управление самой
трудной страной в мире, если не считать Ирландии, - что такого юношу стоит
принять на службу и притом немедленно, чтобы не упустить. Я подумал, что
если его преувеличенный интерес к собственной персоне удастся хотя бы
частично переключить на защиту интересов ближнего, то я от этого только
выиграю.
Я возвел Уэбстера в ранг фирмы - она называлась "Издательство Уэбстер
и компания" - и водворил его в довольно скромном конторском помещении из
двух комнат на втором этаже, где-то поблизости от Юнион-сквер, не помню,
где именно. В помощники я дал ему конторскую девицу и даже клерка - мужчину
средних размеров, достоинством в восемьсот долларов. Первое время у него
был еще один помощник. Этот человек долго занимался изданием книг по
подписке, изучил это дело до тонкости и мог обучить ему Уэбстера, - что он
и сделал, причем за обучение уплатил я. Это было в начале 1884 года. Я
вручил Уэбстеру довольно солидный капитал и рукопись "Гекльберри Финна" в
придачу. Уэбстер стал моим главным агентом. Его дело было рассылать агентов
по всей стране. Таких агентов по подписке у час в то время было
шестнадцать. У каждого агента были сборщики, которые собирали подписку. В
Нью-Йорке Уэбстер сам был сборщиком.
Но прежде чем наладить таким образом дело, предусмотрительный Уэбстер
предложил мне сначала составить и скрепить подписями и печатями договор, а
потом уже приниматься за работу. Эта мысль показалась мне здравой, хотя мне
самому она не приходила в голову: я хочу сказать, что потому она и
показалась мне здравой, что пришла в голову не мне. Для составления
договора Уэбстер привел своего юриста. Я уже начинал приходить в восторг от
Уэбстера и в порыве великодушия, не успев даже подумать, предложил ему
десятую долю прибылей сверх жалованья, без участия в расходах. Уэбстер
немедленно отклонил мое предложение с обычной в таких случаях
благодарностью. Это еще повысило его в моих глазах. Я-то хорошо знал, что
предлагал ему участие в деле, которое даст ему по меньшей мере вдвое больше
денег, чем жалованье, но он этого не знал. Он холодно и умно учитывал все
мои пророчества о высокой коммерческой цене "Гекльберри Финна". И это
явилось лишним доказательством того, что в лице Уэбстера я обрел сокрови