Deprecated: mysql_escape_string(): This function is deprecated; use mysql_real_escape_string() instead. in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/show.full.php on line 293 Твоей разумной силе слава - Часть 67

Твоей разумной силе слава - Часть 67

17-05-2012 in: Книги

Итак, привожу выдержки из писем, которые успел послать мне Беесков.

***

Ну вот, я вновь окружен любезными моему сердцу горами, зе­ленеющими долинами, где эхо послушно откликается на звуки, где шумят леса, а реки и ручьи в ночной тиши неумолчно поют свою древнюю многоречивую песнь < ... >

Обитатели здешних мест вновь приняли меня дружелюбно.

Позавчера праздновали свадьбу в доме кузена бургомистра, который, разумеется, главенствовал за столом. Меня же пригла­сили как доброго знакомого сего почетного гостя.

Я собирался отправиться на следующий день, чтобы добыть эту завлекательную рукопись у местного учителя, ее нынешнего владельца.

Утром я уехал туда, высоко в горы.

Но как же, вы думаете, повел себя старик учитель? Эту ста­ринную поэму он готов был разорвать и пустить бумагу на хозяйственные нужды.

— Я, — запальчиво заявил он, — сам работал над нею, а зна­чит, мне принадлежит право распоряжаться ею, как мне будет угодно. Эта книжонка попортила мне уже немало крови. Пол­тора года назад приезжал сюда один профессор, специалист по старонемецкой письменности, как он отрекомендовался. Не ошибусь, если скажу, что обо мне и моей книге он услышал от вас. Он назвал меня величайшим грешником из всех, кто когда - либо ступал по этой земле, ибо я не сохранил попавший ко мне в руки текст в первозданном виде со всеми описками, непонятны­ми местами и даже пустотами, образовавшимися из-за червей, прогрызших кое-где бумагу, и гнилой воды, смывшей прочь целые строчки. "Но, уважаемый господин профессор, — попытал­ся я защититься от его нападок, — эту книжицу подарил мне еще в моей юности один глубокий старик, священник, и это он ее по­губил, как вы изволите выражаться, ибо он почти все стихи пере­делал в прозу, ничтоже сумняшеся, выбросил все, что было ему непонятно, а с другой стороны добавил то, что казалось ему выпавшим из текста. Священник уверял меня при этом, что тот стихотворец шестнадцатого века именно это и имел в виду. И должен вам сказать, что сей старец, столь ревностно служивший господу, при всей своей доброте был просто-таки невыносимым человеком. И писал-то он еще тем злосчастным канцелярским стилем, от коего нас, к счастью, избавил Готшед. К тому же свя­щенник в почтенные свои годы еще бредил Парацельсом, Яко­бом Беме и иже с ними. Так вот, этот человек (да простят небе­са меня грешника, так запросто именующего достославного пас­тыря душ человеческих) всеми этими нелепостями пропитал поэму. Когда покойный подарил мне свой опус — тому уже пол­века — я, разумеется, от всего сердца поблагодарил его и в какой-то мере обрадовался этой замечательной повести, но, с дру­гой стороны, был и раздосадован всем этим нечестивым суевери­ем. Читая, я то злился, то получал удовольствие. Сама по себе эта вещь была прелестна, но отвратительный стиль превращал ее порою в скучнейшее чтиво. Многое было мне просто-напросто непонятно; кое-где священник неверно переписал старинные стихи, так что они, конечно, и ему самому не могли быть понят­ны. Короче говоря, прочитав несколько раз эту mixtum compositum, составленную из поэзии и бредней, я убрал ее в дальний угол и затем забросал всяким хламом и рухлядью. А место там оказалось сырое, так как окна плохо защищали его от дождя, и когда около десяти лет назад бурной зимней ночью мне вдруг пришло в голову прочитать эту штуку моей ныне покойной жене, д увидел, в каком жалком состоянии оказалась рукопись. Вам ведь, конечно, знакомо чувство, с которым вы берете том, про­питавшийся сыростью, и при вашем прикосновении к книге из нее вываливаются целые куски страниц, посиневших от гниения. К тому же мыши, которых я вообще никогда не терплю в своем обиталище, умудрились на сей раз нагадить на рукописи и выг­рызть некоторые важнейшие места. Итак, чтобы познакомить жену с этим столь поврежденным произведением, мне пришлось вносить исправления и даже заняться собственным сочинительст­вом, что я и совершил в меру моих скромных способностей". Но упрямого профессора не удовлетворили мои объяснения, и он сказал, что эта писанина в ее нынешнем виде гроша ломаного не стоит. Я проглотил эту пилюлю, — ведь если бы не я, то от руко­писи вообще не осталось бы ничего.