ВТОРОЙ ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА МАФУСАИЛА {6_6}
 
  *Десятый день*. Немного потребно времени, дабы люди, умом не
блистающие, увлеклись какой-нибудь новинкою. Не прошло и двух лет с тех
пор, как опять вспомнили некую древнюю игру в мяч, а уже в ход пошли
словечки, заимствованные из ее правил, хотя, поистине, уши людей
разумных и тех, кто занят делами более важными, вянут от этой
бессмысленной болтовни и болят немилосердно. Если человек обойдет
ближнего своего хитростью и извлечет из беды его выгоду, то чернь
говорит об обманутом, что его _"осалили"_, а если кто совершит вдруг
деяние знаменательное и славное, то говорят про него, что он _"сбил трое
ворот"_. И вот с развязной наглостью гнуснейшие сии уродства вторгаются
в самую основу речи и обезображивают то, что прежде было стройным и
прекрасным. Нынче по приказу отца моего проводилось состязание это на
большом дворе его дворца так, как проводили его триста лет тому назад.
Девять человек с лодыжками, одетыми в красное, мерялись силами с другими
девятью в синих чулках. Некоторые из этих синих стояли в отдалении друг
от друга, пригнувшись, и каждый упирался ладонями в колени и зорко
смотрел вперед; этих называют "защитниками" и "полевыми", а почему, бог
ведает. Я же этого не знаю, да и знать не хочу. Один красноногий стоял,
крутя над головой дубину, каковой время от времени стукал по земле, а
потом вновь начинал раскручивать, а позади него пригибался синеногий и
много плевал на ладони и звался "ловец". А позади этого пригибался тот,
кого называли "судья". И одет, он был, как все сейчас одеваются, и
что-то царапал на земле палкою, но безо всякого смыслу, насколько я мог
понять. И рек он: "Низкий мяч". И засим синеногий пустил с большой силой
мяч прямо в того, кто держал дубинку, но не сбил его, ибо не метко
прицелился. И тут все те, кто зовется "защитники" и "полевые", поплевали
на руки, пригнулись и снова стали зорко смотреть перед собой. А тот, что
с дубинкой, не раз и не два позволил метать в себя мяч, но так
пригибался и отгибался, что ускользал от удара; все же прочие плевали на
руки, а он тем временем старался пришибить судью дубиною своею, но не
успевал в том по причине плачевной своей неуклюжести. Но пришел и его
час, и успел он в замысле своем и положил судью замертво, чем был я
весьма доволен, однако сам он тоже пал на землю, не ускользнув на сей
раз от мяча, каковой разбил ему череп к великой моей радости и
удовлетворению. Решивши, что сие есть конец, попросил я у отца моего
дозволения удалиться и получил оное, хотя те, кто стоял рядом со мной,
остались, дабы посмотреть, как все прочие друг друга покалечат. Я же
вдоволь насмотрелся на эту забаву и более не пойду ее смотреть, ибо
редко наносится удачный удар и потому не хватает игре этой азарта. А
кроме того, был там Иевел, и изливал он насмешки на этих нынешних
игроков и восхвалял непобедимые команды, которые знавал он триста лет
тому назад, ныне все перемершие и сгнившие - хвала Богу, его же деяния
всегда во благо!
*Двенадцатый день*. Слухи, кои вот уже двадцать лет все усиливались,
глася, что глава нашего княжеского рода, отец земных племен,
благороднейший, августейший и древнейший Адам (да будет мир с ним!)
изъявил волю посетить отца моего в стольном его граде, ныне уже более не
слухи, но истина. Приближается уже посольство, несущее весть эту. Велико
ликование в городе и радость. Отец мой приказал первому своему министру
приготовить все, как должно.
*Тринадцатый день*. Прибыли нынче доверенные лица и донесли, что
посольство остановилось в оазисе Балка в восемнадцати днях пути отсюда
на юг.
*Четырнадцатый день*. Нет в городе другого разговора, кроме как о
великих новостях да о посольстве. На восходе солнца отправились в путь
посланцы отца моего, пышно одетые, с дарами - везут они с собой и
золото, и драгоценные камни, и пряности, и почетные одежды. Отправились
они С развевающимися знаменами и под военную музыку, и блестящие ряды их
двигались мимо, пока не утомили меня число их и шум. А толпы, что,
крича, следовали за ними, и зевак, собравшихся на кровлях, ни один
человек сосчитать был бы не в силах. Поистине, великий нынче день.
*Пятнадцатый день*. Отец мой приказал подновить Пальмовый дворец для
посла и его свиты. Восемьсот художников и искусных мастеров будут
работать не покладая рук, дабы покрасить его, позолотить и подправить.
*Шестнадцатый день*. Побывал в музее, дабы обозреть одеяния из
фиговых листьев и странных недубленых шкур, кои носили прародители наши
в раю в древние времена. А также Огненный меч, бывший в руце ангела.
Ныне город безумствует из-за предстоящих событий, и в музей, говорят,
пускают лишь малые тысячи из тех множеств, что ежедневно рвутся туда
узреть сии реликвии. Дабы мог я видеть, как видят простолюдины, и
слышать, как слышат простолюдины, и избавиться от докучных почестей,
надлежащих сану моему, когда сам я являю собой зрелище, отправился я
туда переодетым в простого мохака {14}, не обременив себя ни единым
слугою. По обширным анфиладам покоев расхаживали сотни гидов, а за ними
следовали сотни любопытных, и толковали они им все собранные здесь
чудеса. И заметил я, что гиды эти показывают сокровища свои не наугад,
но в строгом порядке, и речь их по застарелой привычке закостенела в
неизменной последовательности слов, стала монотонной и лишенной всякого
выражения, словно бы ее производила машина. Тот, за которым следовал я,
уже четыреста лет занимал этот пост и все это долгое время каждый день
отбарабанивал одну и ту же речь, так что ныне не властен уже был он над
своим языком. Лишь только начинал он болтать, один Бог мог остановить
его, пока речь сама собой не кончалась. Глупая риторика и напыщенность
ее некогда, быть может, и звучали внушительно, ныне же, однако, могли
только вызвать насмешливый хохот или слезу жалости - до того пресными и
безжизненными они стали. Трижды прерывал я этого бедного дряхлого осла,
дабы испытать его. И сбылось предугаданное мною: он сбивался и
приходилось ему возвращаться обратно и начинать сначала. И было так:
молвил он: "Узрите сие грозное оружие, угрюмую реликвию того ужасного
дня, еще пылающую тем жадным огнем, что над потемневшими просторами
Эдема отбрасывал багровый отблеск..." Я перебил его и задал вопрос о
внушительном экспонате с надписью: "Подобие и изображение Ключа от
Райских Врат, оригинал какового покоится в сокровищнице Каина в дальнем
городе Енохе". Дряхлого гида сильно это смутило, и попытался он ответить
мне, но не смог и раз, и два. А затем стал вспоминать место, на котором
оборвал он заунывную свою речь, но не сумел, и опять заскрипел с самого
начала: "Узрите сие грозное оружие, угрюмую реликвию того ужасного дня,
еще пылающую тем жадным огнем, что над потемневшими просторами Эдема
отбрасывал багровый отблеск..." И дважды еще я перебивал его, и каждый
раз возвращался он к своему проклятому: "Узрите сие грозное оружие..."
Но тут заметил он по смеху в толпе, что попался в ловушку, и обуял его
гнев, и накинулся он на меня, говоря: "Хоть я человек незнатный и
невысокий занимаю пост, но не пристало какому-то мохаку, невежливому
юнцу, позорить мои седины насмешками". Впервые услышал я бранные слова,
и рассердился, и чуть было не сказал: "По закону тот, кто оскорбляет
отпрыска царского дома, повинен смерти". Но вовремя удержался и
промолчал, решив в надлежащее время отдать его на распятие вместе со
всей его семьей.
Мне еще не доводилось видеть ничего подобного любопытству, с коим
взирала толпа на Фиговые Листья. А ведь и не листья они вовсе, но лишь
их скелеты, ибо мякоть вся давно сгнила и рассыпалась в прах, и уцелели
только прожилки. Найдутся хулители и скажут, что всегда будут у нас
подлинные райские одеяния, пока не переведутся на земле фиговые деревья
и звери, дабы было чем подновлять сии священные сокровища. Я же ничего
не скажу, ибо так будет благоразумнее. Но горько мне вспоминать, что в
каждом из семи городов выставлен напоказ единственный подлинный и
неподдельный Огненный меч, изгнавший наших праотцев из рая. Сие
подвигает к сомнению.
Тут прошла мимо прелестная идолопоклонница и затерялась в
сомкнувшейся толпе. Я же предался мечтам и грезам и, утратив интерес к
чудесам, меня окружавшим, удалился в дом свой.
*Двадцатый день*. Поскорее бы с божьей помощью прибыло это
посольство, ибо народ совсем потерял голову. Весь город занят только
разговорами о сем великом событии и приготовлениями к оному. Однако
минует еще много дней прежде, нежели надежды эти принесут плоды.
*Двадцать седьмой день*. Да погибнет потомство Иавала! Да иссохнет
рука, которой мало было создать благородный орган и чарующую арфу, и
заперла она неугомонного дьявола в недрах ящика, дабы всякие бродяги
исторгали из него вопли, крутя рукоятку, и называли их музыкой. Хотя не
прошло еще и ста лет, как появилась эта новинка, но уже распространилась
она по всем пределам, подобно чуме, и ныне в каждом городе бродяги из
далеких стран крутят ручку этого страшного ящика в обществе друга своего
обезьяны. Было бы это еще переносимо, если бы играли они разное, но на
беду все эти ящики играют одну только песенку - новую песенку, вошедшую
в моду лет тридцать назад; а теперь она, пожалуй, выйдет из моды, лишь
захлебнувшись в этом нелепом потопе, о коем благочестивые дурни с плохим
пищеварением пустословят и пророчествуют время от времени. Говорят, что
ожидаемые празднества привлекли в город наш еще больше этих бродяг с
ящиками, и стеклось их сюда полных восемьдесят тысяч, и все они без
отдыха накручивают один слезливый мотивчик: "Поцелуй, Аггаг, свою
мамашу". Поистине не могу я больше этого терпеть. Хоть бы и провалился
Аггаг сквозь землю, и этого было бы мне мало, ибо велик мой гнев оттого,
что он вообще родился и навлек на нас эту беду.
*Второй день шестого месяца года 747*. Вчера прибыли посланцы отца
моего, а с ними августейшее посольство. И отец мой встретил их
торжественно у городских ворот. Процессия была весьма длинна, одеяния
диковинны, и зрелище сие тешило глаз. Город весь обезумел от восторга.
Не доводилось мне еще видеть такого шума и смятения. Всю ночь напролет
каждый дом, каждая улица и все дворцы блестели огнями, и, те, кто
пребывал на далеких восточных горах, говорили, что мнилось им, будто не
город перед ними, но равнина, усеянная гранеными драгоценностями, кои
сверкали и переливались, обворожая взгляд своим сиянием.
Посол сообщил привезенную им весть, и сомнений более не остается.
Адам приедет к нам, и срок уже назначен: год 787-й или следующий.
Глашатаи возвестили об этом народу, и весь город шумно ликует. Отец мой
приказал начать приготовления для надлежащего празднования столь
знаменательного события. А теперь начнутся игры и другие развлечения в
честь посла, и отец мой объявил о прекращении всяких работ на два
месяца, пока будут длиться эти празднества.

Перевод И. Гуровой