ФРАНЦУЗЫ И КОМАНЧИ
 
    _(Глава, не включенная в окончательный вариант рукописи "Пешком по
Европе")_

А теперь поговорим о жестокости, дикости и любви к резне. Все эти
качества не служат к украшению полуцивилизованных народов земли, но в то
же время их едва ли можно назвать недостатками. Они представляют собой
естественное порождение социальной системы, и без них эта система не
была бы Совершенна. В этом отношении между французами, команчами и
некоторыми другими народами, стоящими на том же нравственном и
социальном уровне, трудно обнаружить значительные различия.
Справедливость требует признать, что в одном отношении команчи,
несомненно, превосходят французов, а именно: между собой они не дерутся,
в то время как французы с незапамятных времен развлекались тем, что
резали и жгли друг друга. Из всех мечей мира больше всего французской
крови испил французский меч. Нет ненависти столь неумолимой, как
ненависть француза к своему брату. Ни одна религия не творила таких
неслыханных зверств, как кроткая и смиренная религия французов. Впрочем,
последнее замечание в данном случае не вполне справедливо, поскольку у
команчей нет религии, а следовательно, нет и потребности убивать своего
брата, дабы наставить его на путь истинный.
Турки иногда дрались между собой, так же как и другие варварские
народы, но истинного совершенства, злобы и несравненной эффективности
гражданская война достигла только у двух общественных конгломератов - у
французов и у килькеннийских котов {18}.
Не думаю, чтобы французы были более жестоки, чем команчи. По-моему,
они лишь более изобретательны в своих методах. Если бы это удалось
доказать, такой факт свидетельствовал бы о том, что француз стоит выше
команча. Французское дворянство установило несколько поразительных и
дивных обычаев и в течение тысячи лет сохраняло их благодаря
рассудительной кротости народа. К этим обычаям относится право сдать
человеку землю в аренду, а потом во время охоты скакать по его полям и
не платить за причиненный ущерб. Или запретить тому же человеку окружать
свое поле оградой для защиты урожая от посягательства лесных животных,
ибо ограды мешали охоте. И право господина держать голубятню и не
платить за зерно, поедаемое голубями, а также наказывать любого бедняка,
который убил хотя бы одну из этих птиц. И право господина держать
мельницу и пекарню и принуждать простолюдина молоть там зерно и печь
хлеб за двойную плату. И право господина захватывать имущество вдов и
сирот, если глава семьи умирал, не оставив завещания. И право господина
забирать пятую часть денег, полученных от продажи земли, находящейся под
его юрисдикцией. Но все это - мелкие жестокости; любое
полуцивилизованное общество могло бы их изобрести, а потом терпеть. Куда
значительнее некоторые другие! А именно, право господина заставлять
проработавшего весь день крестьянина сидеть всю ночь у пруда и разгонять
лягушек, чье кваканье могло бы потревожить сон господина; право
господина вспарывать живот крестьянина и греть в нем свои ноги, если
господин устанет и замерзнет во время охоты; и венчающее все droit du
seigneur {19} - назовем его по-французски, чтобы не загрязнять родного
языка. Команчи, пожалуй, могли бы придумать что-нибудь похлеще этих трех
последних прав, но вряд ли намного. Однако французская изобретательность
достигла непревзойденной высоты в дни революции, когда обнаженных мужчин
привязывали к обнаженным женщинам и бросали их в реку. До этого команчи
ни за что бы не додумались, так что тут французам, безусловно,
принадлежит пальма первенства. Поскольку это произошло менее ста лет
назад, у нас есть все основания полагать, что французы не утратили еще
своей изобретательности, а возможно, и склонности пускать ее в ход.
В одном отношении французы совершенно недосягаемы. Любовью к резне
они поистине наделены свыше. Ни один народ не обладает ею в таких
гомерических размерах. За несколько веков французы успели почти
полностью монополизировать ее. Еще задолго до Варфоломеевской ночи они
познали радости резни и пристрастились к ним. Однако Варфоломеевская
ночь настолько монументальна, что в ее гигантской тени совсем теряются
ее многочисленные предшественницы; они видны как бы сквозь туман, так
что мы их почти не различаем, - но тем не менее они все-таки были. Если
бы кое-какие из них случились в Англии, они, словно затмение, погасили
бы солнце ее истории, но здесь, на родине резни, они кажутся столь же
естественными и необходимыми, как сыпь на коже прокаженного, и
привлекают к себе ровно столько же внимания.
Варфоломеевская ночь, без всякого сомнения, являет собой
неподражаемый шедевр, равного которому не знает мир. К ней приложили
руку виднейшие люди страны, включая короля и королеву-мать. Случилось
это в 1572 году. Причиной послужили какие-то религиозные недоразумения.
Француз прежде всего благочестив. И ему мало самому быть благочестивым,
он требует, чтобы благочестивым стал и его ближний, а если тот
упирается, он убивает его и тем прививает ему благочестие. Да, если его
ближний отказывается вести святую жизнь, француз берет топор и обращает
упрямца на путь истинный. Француз обожает общество и не желает пребывать
на небесах в одиночестве - поэтому он заблаговременно обеспечивает себе
компанию в раю. В ту эпоху, о которой я рассказываю, не просто один
ближний начал исповедовать не ту религию, но ровно половина всей нации.
Это было ужасно. Вожди католической партии были глубоко опечалены столь
прискорбным распространением язвы греха и стали держать совет, как лучше
ее исцелить. Королева-мать, чья мудрость и святость были безупречны,
рекомендовала обычное национальное лекарство - резню. Средство это было
одобрено, и резня заказана точно так же, как мы заказываем кухарке обед.
Благочестивые труды решили начать в некую августовскую полночь, о чем и
были извещены жители различных городов и селений. Приверженцы истинной
веры готовили оружие, хранили тайну и ждали, тем временем навещая и
принимая у себя своих грешных и ничего не подозревающих ближних, и
ничто, казалось, не предвещало приближения роковой ночи. Король вел
задушевные беседы с главой грешников, и, если тот был человеком
наблюдательным, он, несомненно, обратил внимание на аркебуз, с помощью
которого его величество несколько дней спустя изволили ранить его из
дворцового окна.
Назначенный час наступил, и рев набата нарушил полночное безмолвие.
Праведные были готовы, грешники были захвачены врасплох. Мужчин и женщин
убивали в их спальнях или на лестницах их домов. Детям разбивали головы
о стены. Благочестивые труды продолжались два дня и три ночи. Тела
убитых запрудили реку, улицы были завалены трупами, воздух наполнился
вонью гниющей плоти людей, которых сгубила их собственная
несообразительность, - ведь они были французами, и если бы догадались
первыми, то сами устроили бы резню и расправились бы со своими
губителями. За эти двое-трое суток во Франции было убито семьдесят тысяч
человек, и истинная вера после своего подвига настолько укрепилась, что
другая сторона больше уже никогда серьезно не угрожала ее верховенству.
Разумеется, и с тех пор мир видел не одну французскую резню. Весьма
длительной и приятной резней оказался Террор. Да и в наше время мы
видели не одну такую резню. Упомянем только резню 2 декабря и несколько
случившихся в дни Коммуны, в конце франко-прусской войны. Однако ни
одной из них французы так не гордятся, как своей несравненной
Варфоломеевской ночью.
Самая привлекательная черта французского национального характера,
черта, внушающая наибольшую надежду миссионеру, - это восхитительная и
чрезвычайная кротость. Мы считаем кроликов кроткими созданиями, но что
такое кротость кролика по сравнению с кротостью француза? Найдется ли
кролик, который позволил бы, чтобы его в течение тысячи лет непрерывно
угнетали, оскорбляли, попирали, и ни разу не попробовал бы укусить
своего тирана? Карта Европы усеяна небольшими мужественными общинами,
которые вновь и вновь восставали против могучих угнетателей и добивались
справедливости. Их трудно даже просто перечислить. Вильгельмы Телли и
Уоты Тайлеры в изобилии встречались повсюду - кроме Франции. Однако даже
Франция в конце концов восстала - и удовлетворенно вернулась бы в свой
крольчатник, получив затрещину и конфетку, если бы только глупый король
догадался предложить их. Но делать нужную вещь в нужное время было не в
его стиле, так что он упустил удобный случай. Тогда нация сбросила
кроличью шкурку и надела другую свою национальную одежду - тигриную
шкуру; когда же на нее надвинулись армии всей Европы, она пошла еще
дальше и доказала свое мужество, несомненно, удивившись тому, что оно
обнаружилось у нее в таком количестве. Наполеон, великий полководец,
довел до совершенства воинское искусство французов, а потом, выбрав
удобную минуту, вновь напялил на нацию ее кроличью шкурку, наступил
ногой ей на шею, и она восславила его за это. Точно так же обошелся с
французами и Наполеон III - к величайшему их удовольствию.
Иностранцы вообще были большим благодеянием для Франции. Великие
люди Франции, как правило, бывали иностранного происхождения - наше
время также не является исключением, - и все они отлично понимали, как
угодить среднему гражданину. Среднему гражданину требуется "слава" - это
самое главное; побольше славы, побольше шума, побольше зрелищ, побольше
равенства и братства, побольше маскарадов и всякой пышной мишуры;
побольше развязности и хвастовства, побольше уверенности в том, что
глаза всего мира устремлены на него, что его жена - законодательница
мод, а он сам - образец светской любезности, побольше напоминаний о том,
что его язык - это придворный язык всех наций и что Париж - это солнце,
чей закат погрузил бы землю в интеллектуальный мрак; побольше Vive la
Rщpublique{20} сегодня, Vive le Roi {21} завтра, Vive la Commune {22}
послезавтра и Vive черт знает что - после-послезавтра; побольше
благородных тирад, подкрепленных бескровными дуэлями, чтобы исцелить его
раненую честь; побольше благочестия, непристойности, резни и
приветственных кликов - вот что требуется ему от жизни, завершающейся
фешенебельными похоронами со священником и фонарем во главе процессии,
поддельным генерал-майором на козлах катафалка и вереницей пустых
траурных карет, следующих сзади; тогда он, довольный и радостный,
воспарит к остальным ангелам поведать о своем шикарном погребении. Все
эти атрибуты величия недороги, и умные иностранцы, которые правили
Францией, щедро поставляли их нации с большой выгодой для себя.
Как я уже говорил, кротость французов составляет самую прекрасную
черту их национального характера, а вскоре станет и самой полезной, ибо
с ее помощью наши миссионеры поднимут их, как кролика за уши. Француз
слагается из мельчайшей мелочности, какую только можно вообразить, и из
величайшего величия {23}. Скрытый в нем тигр - тайный, кровожадный
инстинкт резни - позволяет сделать из него после надлежащего подавления
и тщательной дрессировки лучшего в мире солдата. Кроличья кротость,
которая была воспитана в нем веками покорного приятия несправедливостей
и тягчайших оскорблений, помогает ему безропотно переносить эту
дрессировку. Его колоссальное тщеславие порождает в нем стремление
творить такие чудеса в искусстве, в науке, в политике и в литературе, о
которых не мог бы и помыслить никто другой, а его лихорадочное, бурное
воображение, беспокойная энергия и настойчивость помогают ему добиться
своей цели.
Ну, если я сумел сделать то, что хотел, значит, мне удалось
доказать, что француз в некоторых отношениях превосходит китайца, в
других равен турку и дагомейцу и едва ли в чем-нибудь заметно уступает
команчу. Я от всей души надеялся, что мне это удастся, и мне кажется, я
достиг своей цели. Я твердо убежден, что Франция по праву занимает
достойное место среди полуцивилизованных народов земного шара.
Я многого жду от Франции и горячо желаю ей скорейшего нравственного
и интеллектуального подъема и просвещения. Однако я прекрасно понимаю,
что ограниченных и систематических усилий здешней американской колонии,
какими бы энергичными, святыми и бескорыстными они ни были, недостаточно
для того, чтобы облагодетельствовать ее столь великим даром. Нет, для
этого есть только один путь: создать специально обученный корпус
светских американских миссионеров, вооруженных официальным званием для
их защиты, снабженных ленточкой Почетного Легиона, чтобы сделать их
менее заметными и оградить от зависти и излишнего внимания, и
оплачиваемых правительством из фондов, образованных с помощью
специального налога. Так придем же все, как один, на помощь французу,
проникнемся бескорыстной любовью к этому презираемому и униженному звену
между человеком и обезьяной, поднимем его и сделаем нашим братом!

Перевод И. Гуровой