ГЛАВА XIV
 
    ЖАННА БОРЕТСЯ ПРОТИВ "ДВЕНАДЦАТИ ЛЖИВЫХ ОБВИНЕНИЙ"

Наступил апрель. Жанна была больна. Она заболела 29 марта, на другой
день после окончания третьего судилища, - ей было совсем плохо, когда
произошла только что описанная мною сцена в темнице. Это было очень
похоже на Кошона: попытаться воспользоваться ее болезненным состоянием.
Разберем некоторые из пунктов нового обвинительного документа,
который можно назвать "Двенадцать лживых обвинений".
В первом пункте говорилось, что Жанна утверждала, будто ей
обеспечено спасение души. Никогда она не говорила ничего подобного. Там
было сказано также, что она отказалась подчиниться Церкви. И это тоже
ложь. Она согласилась передать на суд Руанского трибунала все свои дела,
кроме тех, которые совершила по божьему велению, выполняя возложенную на
нее миссию: эти деяния она согласилась представить только на божий суд.
Она отказалась признать Церковью Кошона и его покорных рабов, но была
готова предстать пред судом папы или Базельского собора.
В одном из Двенадцати Пунктов утверждалось, будто она, по
собственному признанию, угрожала смертью тем, кто ей не повиновался. Это
явная ложь. Еще в одном было сказано, что она уверяла, будто все свои
поступки совершала по божьему велению; в действительности она сказала:
"все то, что делала хорошо", - эту поправку, как вы помните, она Внесла
сама.
Еще в одном пункте говорилось, что она называла себя непогрешимой.
Никогда она так себя не называла.
Еще один пункт объявлял греховной ее мужскую одежду. Если так, то
она имела на то разрешение авторитетных духовных лиц - архиепископа
Реймского и всего трибунала в Пуатье.
Пункт десятый ставил ей в вину то, что она заявила о французских
симпатиях св. Екатерины и св. Маргариты и о том, что они говорили на
французском, а не на английском языке.
Эти Двенадцать Пунктов подлежали одобрению ученых богословов
Парижского университета. К вечеру 4 апреля они были переписаны и готовы.
Тут Маншон совершил еще один смелый поступок: он написал на полях, что
многие из Двенадцати Пунктов приписывают Жанне нечто противоположное
тому, что она говорила в действительности. Эта малость не могла иметь
значения для Парижского университета; она не повлияла бы на его решение
и не вызвала бы его сострадания, если университет был на него способен,
- а он явно отбросил его для выполнения своей политической задачи, но
все же славный Маншон поступил благородно.
На другой день, 5 апреля, документ был отправлен в Париж. В тот день
в Руане царило волнение, по главным улицам ходили возбужденные толпы и
все жадно ждали новостей: разнесся слух, что Жанна д'Арк лежит при
смерти. Бесконечные заседания действительно измучили ее, и она
захворала. Главари английской партии не на шутку встревожились: а вдруг
Жанна умрет, не дождавшись церковного осуждения, и сойдет в могилу
незапятнанной? Любовь и жалость народа обратят ее страдания и смерть в
мученичество, и после смерти она станет во Франции еще более мощной
силой, чем при жизни.
Граф Варвик и английский кардинал Винчестер поспешили в замок и
послали за лекарями. Варвик был жестокий и грубый человек, чуждый
сострадания. Больная девушка лежала в железной клетке, закованная в
цепи, - кажется, это зрелище могло бы удержать от жестоких слов, а
Варвик при ней громко сказал лекарям:
- Смотрите, лечите ее хорошенько. Король Англии вовсе не желает,
чтобы она умерла своей смертью. Он дорожит ею - ведь он за нее дорого
заплатил - и не даст ей умереть иначе как на костре. Ее надо вылечить во
что бы то ни стало.
Врачи спросили Жанну, отчего она заболела. Она сказала, что епископ
Бовэ прислал ей рыбы, - должно быть, от нее.
Тогда Жан д'Эстивэ стал бранить ее грубыми словами. Он решил, что
Жанна обвиняет епископа в попытке отравить ее, а это было ему неприятно.
Он был одним из самых раболепных прислужников Кошона и не мог допустить,
чтобы Жанна вредила его господину в глазах английского начальства,
которое могло расправиться с Кошоном и непременно сделало бы это, если
бы заподозрило, что он хочет избавить Жанну от костра, подсыпав ей яду,
и таким образом лишить англичан всех выгод, которых они ждали, когда
купили Жанну у герцога Бургундского.
У Жанны был сильный жар, и врачи предложили пустить ей кровь. Варвик
сказал:
- Только будьте осторожны. Это такая шельма! Она того и гляди убьет
себя.
Он боялся, что Жанна, чтобы избежать костра, сорвет с себя повязки и
истечет кровью. Врачи все же пустили ей кровь, и ей стало легче.
Впрочем, ненадолго. Жан д'Эстивэ никак не мог успокоиться - так его
взбесила жалоба на отравление, которое он усмотрел в ее словах. Вечером
он пришел к ней снова и до тех пор угрожал ей, пока лихорадка не
возобновилась у нее с прежней силой.
Когда об этом узнал Варвик, он пришел в ярость: опять его добыча
готова ускользнуть, и все из-за чрезмерного усердия какого-то дурака.
Варвик осыпал д'Эстивэ отборной бранью, - отличавшейся, по мнению
сведущих людей, скорее силой, чем изяществом, - и тот больше не
вмешивался.
Жанна хворала более двух недель; наконец ей стало лучше. Она все еще
была очень слаба, но уже могла выдержать некоторую дозу преследований
без особой опасности для жизни.
Кошон тотчас об этом позаботился. Он созвал некоторых из своих
богословов и снова пришел к ней в темницу. Мы с Маншоном пошли тоже,
чтоб вести протокол, то есть записывать все, что могло пригодиться
Кошону, и опускать все остальное.
При виде Жанны я содрогнулся. От нее осталась одна тень! Мне не
верилось, что эта тщедушная, бессильно поникшая фигурка со скорбным
лицом была той самой Жанной д'Арк, которая столько раз на моих глазах,
полная огня и воодушевления, скакала во главе войска под градом
смертоносных ядер...
Теперь, глядя на нее, у меня сжималось сердце.
Но Кошон не смягчился. Он произнес еще одну из своих речей, полных
лицемерия и коварства. Он сказал Жанне, что некоторые ее показания
подрывают основы религии; видя ее невежество и незнание священного
писания, он привел к ней мудрых и сострадательных людей, которые могут
наставить ее, если она того пожелает. Он сказал так:
- Мы - служители Церкви, и мы по долгу своему, а также и по
внутреннему побуждению готовы сделать для тебя все, что в наших силах, и
радеем о спасении твоей души и твоего тела, как радели бы о самых
близких или о самих себе. В этом мы лишь следуем примеру нашей святой
Церкви, всегда отверзающей свои объятия тем заблудшим овцам, которые
пожелали бы вернуться.
Жанна поблагодарила его за эти слова и сказала:
- Я больна и, как видно, близка к смерти. Если богу будет угодно,
чтобы я умерла здесь, я прошу дать мне исповедаться и причаститься
святых тайн и похоронить меня в освященной земле.
Кошон сообразил, что ему представляется удобный случай: ослабев
телесно, Жанна устрашилась смерти без покаяния и грядущих мук ада.
Значит, теперь легче сломить ее непокорный дух. Он заговорил снова:
- Если ты хочешь причастия, ты должна подчиниться Церкви, как все
добрые католики.
Он с нетерпением ждал ее ответа, но ответ показал, что она еще не
сдается. Она отвернулась от него и сказала устало:
- Мне нечего больше сказать.
Кошон пришел в сильное раздражение; он угрожающе возвысил голос и
сказал, что, чем ближе она к смерти, тем больше должна бы стремиться
искупить свои грехи; он снова отверг ее просьбу, раз она не соглашается
подчиниться Церкви. Жанна сказала:
- Если я умру в тюрьме, я прошу похоронить меня в освященной земле;
если же вы не захотите исполнить мою просьбу, я предаю себя в руки моего
Спасителя.
Так продолжалось еще некоторое время, а потом Кошон снова грозно
потребовал, чтобы она всецело подчинила суду Церкви все свои деяния. Его
угрозы и ярость были напрасны. Жанна ослабела телом, но ее дух оставался
духом Жанны д'Арк. Он дал ей силы для мужественного ответа, не раз уже
слышанного этими людьми и ненавистного им:
- Будь что будет, а я не скажу и не сделаю ничего иначе, чем уже
говорила на суде.
Достойные священнослужители, сменяя друг друга, стали донимать ее
рассуждениями, аргументами и цитатами священного писания и при этом
постоянно держали перед ней, как приманку для ее алчущей души, причастие
и пытались причастием подкупить ее: пусть отдаст свою миссию на суд
Церкви, иначе говоря - на их суд. Как будто они-то и представляли
Церковь! Но все было напрасно. Я мог бы предсказать им это заранее, если
бы меня спросили. Но меня не спрашивали - я был человек маленький.
Они заключили беседу страшной угрозой - угрозой, которая повергает
верующего католика в бездну отчаяния:
- Церковь повелевает тебе подчиниться. Если ты ослушаешься, она
отступится от тебя, как от язычницы.
Быть отлученной от Церкви! Той высшей силы, которая держит в своих
руках судьбу человечества; которая простирает свое могущество за пределы
самых дальних созвездий, мерцающих в небе; которая имеет власть над
миллионами живущих и миллиардами тех, кто с трепетом ожидает в чистилище
искупления или вечной погибели! Если она благоволит к тебе - перед тобой
раскрываются врата рая; стоит ей разгневаться - и ты ввергнут в
неугасимый огонь ада; власть и мощь ее затмевает мощь земных владык
настолько же, насколько мощь земного монарха подавляет какую-нибудь
жалкую деревушку. Если от тебя отступился твой король - это означает
смерть, и это немало; но быть отлученной от Рима, быть покинутой
Церковью? Смерть перед этим - ничто, ибо это означает осуждение на
вечную жизнь - но _какую жизнь!_
Я уже видел в своем воображении багровые волны, плещущие в
безбрежном море пламени; видел, как тщетно борются с ними и погружаются
в них черные сонмы погибших душ. Я знал, что задумавшейся Жанне
предстала та же картина, и не сомневался, что ей придется сдаться; я
даже желал этого - ведь эти люди способны были выполнить свою угрозу и
обречь ее вечным мукам, - да, они были на это способны.
Но ждать этого и надеяться на это было глупостью. Ведь Жанна д'Арк
была совсем особенной, непохожей на других. Верность принципу, верность
истине, верность своему слову - все это было у нее в крови и было от нее
неотделимо. Она не могла изменить свою природу и отступиться от этого.
Она была олицетворением верности, воплощением стойкости. Во что она
верила - того она держалась до конца, и самый ад не мог бы ее
поколебать.