КОЕ-ЧТО О РАСКАЯНИИ
 
    Очень любопытная вещь - неправильные ассоциации, вызываемые
некоторыми словами. Возьмем, например, слово "раскаяние". Мы без всяких
размышлений ассоциируем его исключительно с понятием греха. Мы с детства
верим, что раскаиваемся только в плохих поступках, хотя на самом деле мы
без конца и трудолюбиво раскаиваемся в совершенных нами хороших
поступках. Очень часто, раскаиваясь в грехе, мы проделываем это
поверхностно, по обязанности, равнодушно, чисто умозрительно; но когда
мы раскаиваемся в хорошем поступке, раскаяние это бывает мучительным,
жгучим и изливается прямо из сердца. Очень часто, раскаявшись в грехе,
мы прощаем себя и забываем о случившемся. Но, раскаиваясь в хорошем
поступке, мы редко обретаем мир душевный и обычно продолжаем терзаться
до конца своих дней. И это раскаяние остается вечно юным, сильным,
глубоким и деятельным! От всего сердца облагодетельствовав
неблагодарного человека, с каким упорством, с какой неизменной энергией
раскаиваетесь вы в этом! По сравнению с этим раскаянием раскаяние во
грехе - нечто пресное, жалкое и минутное.
Я убежден, что всякий средний человек во всем похож на меня, иначе я
не стал бы так обнажать свою сущность. Я говорю - "средний человек" и
ограничиваюсь этим, ибо не сомневаюсь, что существуют люди, которые не
раскаиваются в своих добрых поступках, даже когда им платят лишь
предательством и неблагодарностью. Я считаю, что этой горстке
великодушных людей следовало бы находиться на небесах - тут они только
путаются под ногами. За свою жизнь я совершил несколько миллионов
грехов. Во многих из них я, возможно, раскаялся, но сейчас уже не помню;
в других я собирался раскаяться, но как-то не собрался; и все их я
позабыл, за исключением самых последних и двух-трех давнишних. За свою
жизнь я совершил одиннадцать хороших поступков. Я помню их все и четыре
из них - с удивительной ясностью. И стоит мне вспомнить любой из этих
четырех, как я принимаюсь раскаиваться - что случается не реже
пятидесяти двух раз в год. И раскаиваюсь я в них все с той же жгучей
горечью, как и в первый раз. Если я просыпаюсь ночью, они уже тут как
тут и составляют мне компанию до утра. Ни один из совершенных мною
грехов не служил мне так долго, кроме одного. И ни в одном из своих
грехов я не раскаивался с таким неизменным пылом и искренностью, как в
этих четырех прекрасных и благородных поступках.
Возможно, вы, читающие эти строки, принадлежите к горстке заблудших,
место которым - на небесах. В этом случае вы не поймете, о чем я
рассказываю, и мои слова вам не понравятся; но они понравятся вашему
ближнему, если ему исполнилось пятьдесят лет.

Перевод П. Дарузес

_15 августа 1906 г._

[МОЛИТВА О ПРЯНИКЕ]

Я начал ходить в школу четырех с половиной лет. В те времена
общественных школ в Миссури не было, зато было две частных школы, где
брали за ученье двадцать пять центов в неделю, да и те попробуй получи.
Миссис Горр учила малышей в бревенчатом домике на южном конце Главной
улицы. Мистер Сэм Кросс занимался с детьми постарше, в доме, обшитом
тесом, на горке. Меня отдали в школу миссис Горр, и я даже теперь, через
шестьдесят пять с лишним лет, очень ясно помню мой первый день в этом
бревенчатом домике, по крайней мере один эпизод этого дня. Я в чем-то
провинился, и меня предупредили, чтоб больше я этого не делал и что в
следующий раз меня за это накажут. Очень скоро я опять провинился, и
миссис Горр велела мне найти прутик и принести его. Я обрадовался, что
она выбрала именно меня, так как полагал, что скорей всякого другого
сумею найти подходящий для такого случая прутик.
В уличной грязи я разыскал старую щепку от бочарной дубовой клепки
дюйма в два шириной, в четверть дюйма толщиной и с небольшим выгибом с
одной стороны. Рядом валялись очень хорошие новые щепки того же сорта,
но я взял именно эту, хотя она была совсем гнилая. Я понес ее миссис
Горр, отдал и остановился перед ней в кроткой и смиренной позе, которая,
по-моему, должна была вызвать сочувствие и снисхождение, но этого не
случилось. Она посмотрела на меня и на щепку в равной степени
неодобрительно, потом назвала меня полным именем: Сэмюел Ленгхорн
Клеменс (вероятно, я еще ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь произносил
все эти имена сразу, одно за другим), и сказала, что ей стыдно за меня.
"Впоследствии я узнал, что если учитель называет ученика полным именем,
то это ничего доброго не сулит. Она сказала, что постарается выбрать
мальчика, который больше моего смыслит в прутьях, и мне до сих пор
становится горько при воспоминании о том, сколько мальчиков просияло от
радости, в надежде, что выберут их. За прутом отправился Джим Данлеп, и,
когда он принес выбранный им прут, я убедился, что он знаток в этом
деле.
Миссис Горр была дама средних лет, уроженка Новой Англии, строго
следовавшая всем ее правилам и обычаям. Она всегда начинала уроки
молитвой и чтением главы из Нового Завета; к этой главе она давала
краткие пояснения. Во время одной из таких пояснительных бесед она
остановилась на тексте: "Просите, и дастся вам" - и сказала, что если
человек очень хочет чего-нибудь и усердно об этом молится, то его
молитва, без сомнения, будет услышана.
Должно быть, я тогда узнал об этом впервые - так меня поразило это
сообщение и те приятные перспективы, которые передо мной открывались. Я
решил немедленно сделать проверку. Миссис Горр я верил на слово и
нисколько не сомневался в результатах. Я помолился и попросил имбирного
пряника. Дочь булочника Маргарет Кунимен каждый день приносила в школу
целую ковригу имбирного пряника; раньше она ее прятала от нас, но
теперь, как только я помолился и поднял глаза, пряник оказался у меня
под руками, а она в это время смотрела в другую сторону. Никогда в жизни
я так не радовался тому, что моя молитва услышана, и сразу уверовал. Я
во многом нуждался, но до сих пор ничего не мог получить; зато теперь,
узнав, как это делается, я намеревался вознаградить себя за все лишения
и попросить еще чего-нибудь.
Но эта мечта, как и все наши мечты, оказалась тщетной. Дня два или
три я молился, полагаю, не меньше, чем кто-либо другой в нашем городе,
очень искренне и усердно, - но ничего из этого не вышло. Даже самая
усердная молитва не помогла мне стянуть пряник вторично, и я пришел к
заключению, что тому, кто верен своему прянику и не спускает с него
глаз, совершенно незачем утруждать себя молитвами.
Что-то в моем поведении встревожило мать: она отвела меня в сторонку
и озабоченно стала расспрашивать. Мне не хотелось сознаваться в
происшедшей со мной перемене: я боялся причинить боль ее доброму сердцу,
- но в конце концов, обливаясь слезами, я признался, что перестал быть
христианином. Убитая горем, она спросила меня:
- Почему?
- Я убедился, что я христианин только ради выгоды, и не могу
примириться с этой мыслью, - так это низко.
Она прижала меня к груди и стала утешать. Из ее слов я понял, что
если я буду продолжать в том же духе, то никогда не останусь в
одиночестве.

Перевод А. Старцева

_30 августа 1906 г._