ОТРЫВОК ИЗ ДНЕВНИКА СИМА ЗА 920 ГОД ОТ СОТВОРЕНИЯ МИРА {9_9}
 
   *День субботний*. Как обычно, никто его не соблюдает. Никто, кроме
нашей семьи. Грешники повсюду собираются толпами и предаются веселью.
Мужчины, женщины, девушки, юноши - все пьют вино, дерутся, танцуют,
играют в азартные игры, хохочут, кричат, поют. И занимаются всякими
другими гнусностями - гнусностями, для которых нет слов. А какой шум
стоит! Завывают рога, гремят котлы и кастрюльки, ревут медные трубы,
гудят и рокочут барабаны - оглохнуть можно. И все это - в день
субботний! Подумать только! Отец говорит, что в старое время все было
иначе. Когда он был мальчиком, все соблюдали День Господен, никто не
грешил, не веселился, не шумел; повсюду царили мир, тишина, спокойствие;
богослужение совершалось несколько раз в течение дня - и еще вечером.
Так было лет шестьсот назад. Сравните те времена с этими. И ведь
подобная перемена произошла за столь короткий срок, что даже люди еще
нестарые хорошо помнят, как все было прежде!
Сегодня этих тварей явилось сюда еще больше, чем обычно, - поглазеть
на ковчег, полазать по нему и поиздеваться над ним. Они задают вопросы,
а когда им отвечаешь, что это - корабль, они хохочут и спрашивают,
откуда же возьмется вода посреди сухой равнины. Когда мы объясняем, что
господь ниспошлет воду с небес, чтобы затопить весь мир, они хохочут и
говорят: "Расскажи это своей бабушке".
Сегодня опять приезжал Мафусаил. Если он и не самый старый человек в
мире, то, во всяком случае, самый старый из знатнейших, и это
своеобразное верховенство вызывает у всех почтительный благоговейный
трепет: стоит ему где-нибудь появиться, как шум буйного веселья
замирает, воцаряется тишина и люди, обнажив головы, кланяются ему с
рабским подобострастием и шепчут друг другу, когда он проходит:
"Глядите, глядите - вон он идет... ему чуть не тысяча лет... говорят,
был знаком с самим Адамом". Он - очень тщеславный старикашка, и сразу
видно, до чего все это ему приятно, хотя он и ковыляет мимо, задрав нос
и семеня ногами, словно танцует кэк-уок, а сам притворяется, будто
размышляет над какими-то высокими материями и ничего вокруг не замечает.
А я знаю, что он очень завистлив, да и мелочен тоже. Пожалуй, мне не
следовало бы так говорить, потому что я с ним в родстве через жену - она
приходится ему
пра-пра-пра-прапра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-правнучкой или
чемто в этом роде, и на людях я, конечно, помалкиваю, но почему бы мне и
не признаться в этом наедине с моим дневником - ведь это все равно что
самому себе сказать. Он завидует и злится из-за ковчега, я в этом
убежден. Завидует и злится потому, что построить ковчег поручили не ему,
а отцу. Ковчег кажется всем окрестным народам таким чудом, что отец,
прежде пребывавший в безвестности, благодаря ему прославился па весь
мир, и Мафусаилу завидно. Сначала люди говорили: "Ной? А кто такой этот
Ной?", но теперь они сбегаются издалека, лишь бы заполучить его
автограф. Мафусаила это раздражает.
Но _ему-то_ не приходится сидеть по ночам над изготовлением
автографов, как нам. Всем нам - всем восьмерым, так как один отец и
десятой части их написать бы не смог из-за старости и ревматизма. У
Мафусаила очень скверный характер. По-моему, он только тогда бывает
доволен, когда испортят всем настроение. Он всегда называет моих
братьев, меня и наших жен "детьми". И делает это только потому, что
видит, как нам это неприятно. Один раз Иафет робко осмелился напомнить
ему, что мы уже взрослые мужчины и женщины. Вы бы и за милю услышали,
как он фыркнул! Он даже прищурился от презрения, раздвинул сморщенные
губы, показав пожелтевшие остатки зубов, и выдавил из себя
отвратительный сухой смешок вперемежку с астматическим кашлем, а потом
сказал: "Мужчины и женщины - это вы-то? Так сколько же вам лет,
почтенные развалины?"
- Нашим женам под восемьдесят, а из нас всех я самый младший - мне
весной исполнилось сто лет.
- Восемьдесят - боже! Сто - боже мой! И _женаты!_ Боже, боже, боже!
Сосунки! Тряпичные куклы! _Женаты!_ В дни моей молодости никто и
подумать не мог женить таких детей. Чудовищно!
Иафет хотел было напомнить ему, что многие патриархи женились в
ранней юности, но он не стал слушать. Вот он всегда так: если приведешь
ему неопровержимый довод, он начинает кричать на тебя, и остается только
умолкнуть и переменить тему. Спорить с ним нельзя - это сочтут
неслыханной непочтительностью. Во всяком случае, не нам, юнцам, ему
возражать. Не нам и никому другому. Кроме врача. Врач его не боится и
вообще ни к кому не питает почтения. Он говорит, что всякий человек -
это только человек, и то, что ему тысяча лет, ничего не меняет - он так
человеком и остается.