О ЗАПАХАХ
 
 В последнем номере "Индепендент" преподобный Толмедж из Бруклина
следующим образом высказывается на тему о запахах:
"У меня есть приятель, добрый христианин; если он сидит в церкви на
передней скамье, а в заднюю дверь войдет в это время рабочий, он его
сразу учует. Ставить в упрек моему приятелю остроту обоняния не более
разумно, нежели пороть пойнтера за то, что нюх у него острее, чем у
безмозглого дворового пса. Если бы все церкви стали общедоступными и
люди заурядные полностью мешались с незаурядными, то половина
христианского мира постоянно страдала бы тошнотой. А если вы намерены
подобным образом убить церковь дурными запахами, я не желаю иметь
никакого касательства к вашей проповеди евангелия".
У нас есть основания предполагать, что и рабочие люди будут в раю;
да еще изрядное число негров, эскимосов, уроженцев Огненной Земли,
арабов, несколько индейцев, а возможно - даже испанцы и португальцы. Бог
на все способен. Все эти люди будут рядом с нами в раю. Но - увы! -
приобретая их общество, мы потеряем общество доктора Толмеджа. А это
значит, что мы теряем того, кто мог бы придать небесам больше подлинной
"светскости", нежели любой другой смертный, каким только способен
пожертвовать Бруклин. И вообще, чем будет вечная радость без доктора?
Да, конечно, блаженство, это мы и так отлично знаем, но будет ли оно
distinquщ {37}, будет ли оно recherchщ {38} без него? Св. Матфея
босиком, св. Иеремию с непокрытой головой, в грубом балахоне до пят, св.
Себастьяна почти нагого - их-то мы увидим и насладимся этим зрелищем; но
не будет ли нам недоставать фрака и лайковых перчаток, и не отвернемся
ли мы с чувством горького сожаления, и не скажем ли гостям с Востока:
"Это все так, но вам бы хоть краешком глаза взглянуть на Толмеджа из
Бруклина!.." Боюсь, что в лучшем мире с нами не будет и "доброго
христианина", приятеля мистера Толмеджа. В самом деле, случись ему
сидеть, осененному славой престола божия, а ключарю впустить в это
время, скажем, Бенджамина Франклина или еще какого-нибудь труженика,
этот "приятель" со своими блистательными природными способностями
(которые безмерно умножатся благодаря освобождению от оков плоти) учует
его с первой же понюшки, немедленно возьмет свою шляпу и откланяется.
По всем внешним признакам преподобный Толмедж сделан из того же
теста, что и его ранние предшественники на поприще пастырского служения;
и все же сразу чувствуется, что должно быть некое различие между ним и
первыми учениками Спасителя. Быть может, дело в том, что ныне, в
девятнадцатом веке, доктор Толмедж обладает преимуществами, которых
Павел, Петр и другие не имели и не могли иметь. Им не хватало лоска,
хороших манер и чувства исключительности, а это волей-неволей бросается
в глаза. Они исцеляли самых жалких нищих и ежедневно общались с людьми,
от которых разило невыносимо. Если бы предмет настоящих заметок оказался
избранным в числе первых - одним из двенадцати апостолов, он бы не
пожелал присоединиться к остальным, потому что не в силах был бы вынести
запаха рыбы, исходящего от некоторых его товарищей, что явились с
берегов моря Галилейского. Он бы сложил с себя полномочия, прибегнув
почти к тем же выражениям, какие употреблены в выдержке, приведенной
выше. "Учитель, - сказал бы он, - если ты намерен подобным образом убить
церковь дурными запахами, я не желаю иметь никакого касательства к
проповедям евангелия". Он - ученик, и заблаговременно предупреждает
своего учителя; вся беда в том, что он делает это в девятнадцатом веке,
а не в первом.
Интересно, есть ли в церкви мистера Толмеджа хор? А если есть, то
случается ли ему когда-нибудь опускаться настолько, чтобы петь гимн, так
грубо напоминающий о работниках и ремесленниках:

О ты, сын плотника! Прими
Мой малый, скромный труд.

И еще: возможно ли, чтобы за неполные два десятка веков христианский
характер от величественного героизма, презиравшего даже костер, крест и
топор, пришел к столь жалкой изнеженности, что он склоняется и никнет
перед неприятным запахом? Мы не можем этому поверить, вопреки примеру
достопочтенного доктора и его приятеля.

Перевод В. Лимановской