Зловредные человечки в военной форме

В эти годы Твен продолжал жить в Европе. Его отношения с окружающим миром все больше разлаживались. Он рад был бы скрыться от людей, от лживых газет. Весь мир обошла фраза Твена, сказанная, когда распространился слух, что он умер: «Слух о моей смерти сильно преувеличен».

В записной книжке Твена мы читаем: «Меня посетил мистер Уайт, здешний корреспондент «Нью-Йорк джорнел», и показал две телеграммы из своей редакции.

Первая: «Если Марк Твен умирает в Лондоне в нищете, шлите 500 слов».

Вторая (более поздняя): «Если Марк Твен умер в нищете, шлите 1 000 слов».

Я объяснил ему, в чем дело, и продиктовал ответную телеграмму примерно такого содержания: «Джеймс Росс Клеменс, мой родственник, был серьезно болен две недели тому назад; сейчас он поправился... слух о моей смерти сильно преувеличен. Я здоров. Марк Твен».

Когда в Швейцарию, где проживал одно время писатель, приехал негритянский хор «Юбилейные певцы», исполнявший народные песни, знакомые ему с детства, он был потрясен. «Я считаю, что «Юбилейные певцы» и их песни — это выросший в Америке цветок, совершеннее которого мир не знал уже много столетий; но я жалею, что они не иностранные артисты: тогда Америка поклонялась бы им, осыпала бы их золотом, сходила бы по ним с ума, как они того заслуживают», — писал Твен Твичелу. В Америку его пока не тянуло.

Умер мечтатель Орион, так ничего и не добившийся в жизни.

По-прежнему на поклон к Твену приходили известные люди, по-прежнему его приглашали к себе короли и принцы. Писатель был любезен, остроумен, мил. Но в письмах к Гоуэлсу иногда давал себе волю. «Я только что кончил читать утреннюю газету, — говорится в одном письме Твена. — Я читаю ее каждое утро, хотя и знаю, что найду в ней лишь отражение тех пороков, низости, лицемерия и жестокости, которые составляют нашу цивилизацию и побуждают меня весь остальной день взывать к господу о покарании всего рода человеческого».

Все хуже становились издавна испорченные «отношения» Твена с богом. Прочитав как-то книгу об опытах над поведением муравьев, Твен с лукаво-простодушным видом записал «для себя» результаты «экспериментов», имевших целью установить взгляды муравьев на... религию. Если сделать миниатюрные храмы, по одному для каждой религии, и затем положить в один храм немного дегтя, в другой — скипидару, в третий — замазки, а в христианский храм — кусочек сахару, то все муравьи немедленно проследуют в христианский храм. Это доказывает, саркастически заметил Твен, что муравьи «если им предоставить выбор, отдают предпочтение христианской религии перед всякой другой».

Писатель часто выражает ненависть к миссионерам, создающим вокруг себя обстановку неискренности и лицемерия. Он протестует против неполноты отделения церкви от государства в Америке и с удовольствием повторяет антирелигиозные анекдоты: например, о пресвитерианском святом, который решил совершить экскурсионную поездку из рая в ад и купил удешевленный билет в оба конца, и вот ему никак не удавалось сбыть с рук обратный билет.

В записных книжках Твена есть такой набросок для антирелигиозного рассказа о путешествии капитана Стормфилда в рай: «Стормфилд узнает, что ад устроили, идя навстречу пожеланиям первых христиан. В настоящее время райские чертоги отапливаются радиаторами, соединенными с адом. Эта идея... — издевательски объясняет Твен, — нашла полное одобрение у столпов пуританизма, так как страдания грешников усугубляются от сознания, что огонь, пожирающий их, одновременно обеспечивает комфорт праведникам».

Никогда еще, пожалуй, Твен так много не писал, как в эти годы, никогда еще он не трудился с такой лихорадочной интенсивностью, и никогда не была столь велика диспропорция между количеством созданных и количеством опубликованных им произведений. В августе 1898 года он сообщил Гоуэлсу: «Прошлым летом я начал не так шестнадцать произведений — три книги и тринадцать журнальных статей — и сумел успешно завершить только две крохотные вещицы на 1 500 слов, вместе взятые; только это из бесчисленных стоп и кип весьма пухлых рукописей...»

Как и раньше, жена продолжала пропускать работы старого писателя через свою цензуру. «Я кончил книгу вчера, и мадам изъяла из нее эту часть...» — написал однажды Твен своему другу. В другой раз — это уже было в начале XX века — он ядовито заметил в письме к Твичелу: «Написал еще одну статью; поторопитесь и помогите Ливи оставить от нее мокрое место». Когда жене не понравилось несколько смелых выражений Твена, он укоризненно заметил: «Ты постепенно лишаешь силы английский язык, Ливи».

И все же Твен не молчал.

В год испано-американской войны он опубликовал рассказ «Из «Лондонской таймс» за 1904 год», в котором смело присоединился к Золя и другим защитникам французского офицера-еврея Дрейфуса от нападок французской и мировой реакции.

Как оценивал Твен решение суда по делу Дрейфуса и деятельность Золя, можно судить по заметке в его записных книжках: «Духовных и военных судей из трусов, лицемеров и карьеристов можно фабриковать по миллиону в год, и еще останется неиспользованный материал. Нужны пять веков, чтобы создать Жанну д'Арк или Золя».

В рассказе есть элемент научной фантастики — Твен предвещает появление телевидения. Но главное в этом произведении — издевка над реакционерами. Твен едко обыгрывает нелепость позиции судей, приговоривших ни в чем не повинного Дрейфуса к каторге.

Один из героев рассказа обвинен в убийстве изобретателя Зепаника. Но Зепаник оказывается живым и невредимым. Тогда председатель верховного суда заявляет: «Решением французского суда по делу Дрейфуса твердо установлено, что приговоры судов окончательны и пересмотру не подлежат. Мы обязаны отнестись с уважением к этому прецеденту и следовать ему. Ведь именно на прецедентах зиждется вся система правосудия. Подсудимый был справедливо приговорен к смертной казни за убийство Зепаника, и я считаю, что мы можем вынести лишь одно решение — повесить его».

На возражение, что обвиняемый был помилован по этому делу, председатель верховного суда отвечает еще более абсурдной декларацией: «Это помилование недействительно, признать его мы не можем, ибо подсудимый был помилован в связи с убийством человека, которого он не убивал. Нельзя помиловать человека, если он не совершил преступления: это был бы абсурд».

Твен заканчивает рассказ словами ярости, направленными против врагов справедливости не только во Франции: «Вся Америка открыто негодует против «правосудия по-французски» и против зловредных человечков в военной форме, которые выдумали его и навязали другим христианским государствам».

Писатель как будто предчувствует, что ему вскоре придется иметь дело со «зловредными человечками в военной форме» и американского происхождения.

Читать дальше

Обсуждение закрыто.