42. Эндрью Лэнгу

[1889]

Они высказываются устно, но не в печати. Голова незамедлительно сообщает вам, пригодна эта пища или нет; все ее слышат и решают, что говорил весь человек. Ошибочное заключение. Известно только мнение его вкуса и обоняния — чувств, конечно, важных, но не составляющих всего человека и не являющихся жизненной основой его организма.

Маленьким детям позволительно подписывать свои рисунки: «Это корова... это лошадь...» и так далее. Эти надписи охраняют ребенка. Они спасают его от огорчений и обид, потому что уже никто, взглянув на такие рисунки, не станет разбирать недостатки его коров и лошадей, называя их верстаками и кенгуру. Человек, красящий забор, выполняет полезную работу, так же как и человек, расписывающий стены и потолки в доме богача дорогими фресками; и у всех нас хватает рассудка оценивать их труд соответственно задаче каждого из них. Было бы только справедливо разрешить писателям, во избежание недоразумений, помечать свои книги следующим образом: «это написано для головы», «это написано для живота, рук и ног». А критикам следовало бы признать, что их долг чести — отбросить старую привычку судить все книги по одной мерке и в дальнейшем придерживаться более справедливых критериев.

Критики неизменно считают, что книга, не отвечающая требованиям образованного класса, обязательно плоха. Попробуем приложить этот закон ко всем случаям жизни. Ведь если он правомерен в отношении романов, повестей, картин и прочего, он должен быть правомерен и по отношению ко всему тому, что создает культуру и делает культуру возможной. Он безоговорочно отвергает все учебники правописания, ибо учебник правописания людям образованным ни к чему; он отвергает все школьные учебники и все школы — от букваря до греческой грамматики, от приготовительного класса до университета; он отвергает все ступени искусства — от самых дешевых глиняных статуэток до Венеры Медицейской, от олеографии до «Преображения»; он требует, чтобы Уитком Райли перестал сочинять стихи, пока не научится писать, как Шекспир; он запрещает всякую любительскую музыку, не допуская ничего ниже «классиков».

Это утверждение фантастично? Вовсе нет. Это простая констатация факта, и больше ничего. Фантастичен и нелеп самый факт. А к какому результату он приводит? Вот к какому — и весьма любопытному: критики уже успели внушить всему миру, что картина Рафаэля гораздо нужнее цивилизации, чем олеография; величавая опера — чем волынка или деревенское общество любителей пения; Гомер — чем непритязательные стихи популярного поэта, которые это поколение знает наизусть, а следующее прочно забывает; античные авторы — чем далеко разносящийся трубный глас Киплинга; Джонатан Эдвардс — чем Армия Спасения; Венера Медицейская — чем уличный продавец гипсовых статуэток. Короче говоря, критики провозглашают, что величественная, внушающая благоговейный трепет комета, которая раз в столетие сверкнет холодным блеском в бесконечных далях пространства, интересуя и просвещая кучку высокообразованных астрономов, гораздо ценнее для земли, чем солнце, чьи лучи ежедневно согревают и подбодряют все живущие на ней народы и заставляют хлеба колоситься.

Если бы какой-нибудь критик решил основать свою религию, она предназначалась бы исключительно для обращения ангелов, а они-то как раз в ней и не нуждаются. Тончайшая корочка на поверхности человечества — образованная верхушка, — разумеется, вполне достойна того, чтобы ее умиротворяли, ублажали, баловали, питали и пичкали всяческими изысканными яствами и деликатесами; однако, с моей точки зрения, обслуживать эту крохотную кучку — занятие малопочтенное и малополезное: ведь это попросту значит кормить пресыщенных, в чем вряд ли можно найти большое удовлетворение. Как мне кажется, не это уже спасенное ничтожное меньшинство надо возвышать и облагораживать, а огромную массу непросвещенных, скрытую под этой корочкой. Неисчислимые песчинки этой массы не могут любоваться старыми мастерами, доступными лишь для немногих, но тот, кто изготовляет олеографии, помогает им сделать шаг вперед по пути восприятия искусства; они лишены оперы, но волынка и сельский хор позволяют им немножко приблизиться к этому далекому свету; Гомера они так и не узнают, но неприметный стихоплет — их современник — поможет им подняться чуть выше, чем они были до знакомства с ним; возможно, им не доведется даже услышать о существовании античных авторов, но зато они научатся маршировать под барабанный бой Киплинга и пойдут вперед; несмотря на помощь Джонатана Эдвардса, они будут умирать в трущобах, но Армия Спасения хоть некоторым из них поможет выбраться на чистый воздух, к более здоровой жизни; они ничего не знают о ваянии и никогда не слышали даже имени Венеры, но когда каминная полка благодаря появившейся на ней гипсовой статуэтке кажется их неискушенному взору прекрасной, они поднимаются еще на одно деление шкалы цивилизации.

Приходится признать, что обо мне с самого начала судили неправильно. Я никогда не пытался служить дальнейшему образованию образованного класса. У меня нет для этого ни таланта, ни подготовки. Да я никогда к этому и не стремился, меня с самого начала влекла куда более крупная дичь — народные массы. Я редко сознательно поучал их, но всегда старался доставить им развлечение. И если бы мне удалось позабавить их, это удовлетворило бы мои самые честолюбивые мечты. Ибо учиться они могли и у других, а у меня таким образом оказывалось вдвое больше возможностей помочь им, чем у их наставников: ведь развлечение — хорошая подготовка к занятиям, а после них помогает прогнать усталость. Мои читатели немы, они лишены возможности высказываться в печати, и поэтому я не знаю, заслужил ли я у них одобрение или порицание.

Так что, как видите, я всегда служил животу, рукам и ногам, но, к моему большому горю, меня сервировали, как и всех остальных, — то есть критиковали с точки зрения образованного класса, в то время как, скажу по чести, этот последний меня нисколько не интересовал, — ему открыты театры и опера, зачем ему я и мелодикон?

И вот теперь наконец я приближаюсь к цели этого письма, вручаю свою петицию и возношу моления о следующем: пусть критики признают существование живота, рук и ног и выработают критерии, по которым бы можно было судить произведения, предназначенные для них, а не для головы. Помогите мне, мистер Лэнг! Нет голоса, который бы мог в подобном вопросе быть более веским и авторитетным, нежели ваш.

Примечания

Лэнг Эндрью — английский критик. Поводом к написанию письма явились отрицательные отзывы английской буржуазной критики о романе Твена «Янки при дворе короля Артура». Начало и конец письма не сохранились.

Венера Медицейская — одно из скульптурных изображений древнегреческой богини.

Райли Джеймс Уитком (1849—1916) — американский поэт-фольклорист.

Армия Спасения — религиозно-филантропическая организация.

Читать дальше

Обсуждение закрыто.