62. У.Д. Гоуэлсу

Вена, Нойер Маркт, 6,
2 апреля 1899 г.

Дорогой Гоуэлс!

С нетерпением жду апрельского номера «Харперс мэгезин», который должен вот-вот прийти, — с нетерпением и с огромным интересом. В вашем возрасте вы могли бы уже устать от жизни и утратить интерес к ней, но о вас этого никак не скажешь. Вы пишете с прежней тонкостью, прелестью, силой, проникновением и совершенством. Не знаю, как вам это удается, — не знаю, но подозреваю. Я подозреваю, что для вас жизнь человеческая еще овеяна благородством, а Человек — не просто шутка, — скверная шутка, самая скверная из всех, когда-либо сшученных. С тех пор как я написал в прошлом году свою библию, — миссис Клеменс питает к ней величайшее отвращение, содрогается при одном упоминании о ней, отказалась выслушать вторую ее половину и не разрешает мне опубликовать ни одной главы, — так вот, с тех пор Человек больше не представляется мне существом, достойным уважения, и я перестал им гордиться и не могу больше писать о нем весело или с похвалой. Не могу — и не собираюсь. Я не брошу литературную работу, потому что она — мое лучшее развлечение, но печататься почти не буду (ибо у меня нет большего желания быть оскальпированным, чем у всякого другого).

5 апреля. — «Харперс» пришел: я побывал в Лейпциге с вашими путешественниками, а затем отправился в Карлсбад и видел столкновение миссис Марч со свиньей, которая жевала зубочистку и обладала всеми прочими милыми манерами. Но тут Джин отобрала у меня журнал.

Это игра воображения или... Во всяком случае, мне кажется, я улавливаю смутные и мимолетные проблески чего-то, — как мне мерещится — возрастной усталости: равнодушие к тому, что когда-то представлялось необычайно интересным; безвкусная бурда, которая когда-то была шампанским; дорожная скука — тайные вздохи под маской обращенной к публике улыбки: «какого черта меня сюда занесло».

А может быть, вы сделали это сознательно. Может быть, вы и хотели, чтобы читатель почувствовал именно это и решил, что сделал открытие не хуже Колумба. В таком случае вам это удалось, удалось в совершенстве. Свою последнюю книгу путешествий я писал... в аду; но я старался сделать вид, насколько хватало сил, что это прогулка по райскому саду. Когда-нибудь я перечту ее, и если эта притворная веселость обманет меня, я поверю, что она обманула и читателя. Как отвратительно было мне это кругосветное путешествие — все, за исключением моря и Индии!

Вечер. Мой хвост уныло свисает до самой земли. Я считал себя недюжинным финансистом — и похвастал этим перед вами. Теперь я уже не хвастаю. Акции, которые я продал с такой прибылью в начале января, продолжали непрерывно повышаться и теперь стоят на 60 000 долларов больше, чем тогда, когда я их продал. Я чувствую себя так, словно тратил по 20 000 долларов в месяц, и меня мучает совесть из-за такого безумного и неприличного мотовства.

На прошлой неделе, когда я с моими собирался в Будапешт, где должен был прочесть лекцию и произнести речь на банкете, пришла телеграмма из Лондона: одна из нью-йоркских газет просила меня прислать им текст моей речи. И я (это абсолютно между нами) послал ее. А потом я произнес не эту речь, а совсем другую, подсказанную вступительными словами лица, представившего меня гостям. Если первая речь была-таки передана по телеграфу и опубликована, — пожалуйста, никому не говорите, что она вовсе не была произнесена.

Это был чудесный вечер, а венгры оказались совершенно очаровательными людьми. Мы провели там неделю, и нам было очень хорошо. На вышеупомянутом банкете один из их лучших ораторов произнес чрезвычайно изящный, остроумный, элегантный и восхитительный спич; я был в совершеннейшем восторге, хотя ни слова не понял, — он говорил по-венгерски. Но с каким несравненным искусством!

Все они замечательно знают английский язык; публика на моей лекции (одни венгры) понимала меня превосходно — судя по реакции. Англиканский священник сказал мне, что среди его прихожанок насчитывается сто пятьдесят английских девушек, которые живут тем, что преподают свой родной язык, и что помимо этих есть еще много других.

За шестьдесят центов в неделю вам каждое утро сообщают по телефону последние известия, а в полдень — биржевые курсы; затем в течение трех часов вас учат трем иностранным языкам; затем вам читают последние телеграммы; а вечером вы слушаете оперы и концерты. Разумеется, даже приказчики, белошвейки, чистильщики сапог и прочие пользуются этими услугами.

(Поправка: миссис Клеменс говорит, что плата — шестьдесят центов в месяц.)

Я возвращаюсь к дням своей молодости: в прошлую субботу я на одном банкете произнес четыре спича. И я побывал на множестве футбольных матчей.

Ко мне прибегала Джин, интересовавшаяся кандидатами в «Бессмертные» («Литерачюр» от 24 марта), — в надежде, я полагаю, что наконец-то она увидит мое имя первым, а ваше — вторым; и если она действительно лелеяла подобные честолюбивые мечты, то ей пришлось разочароваться в третий раз; надеюсь, что и впредь они не сбудутся, ибо вы занимаете место, принадлежащее вам по праву. Она расспрашивала меня, кто участвует в этих выборах, но я ничего ей не смог ответить. Так же, как и на вопрос, когда будет проведен последний, решающий тур.

Я только что кончил читать утреннюю газету. Я читаю ее каждое утро, хотя и знаю, что найду в ней лишь отражение тех пороков, низости, лицемерия и жестокости, которые составляют нашу цивилизацию и побуждают меня весь остальной день взывать к господу о покарании всего рода человеческого. Мои молитвы пока еще не услышаны, но я не отчаиваюсь.

После чая, с которого я сбежал (шшш!). — О американская девица, путешествующая по Европе! Чаще всего это нечто вполне приемлемое, но порою — ужас. Та, с которой я расстался минуту тому назад, — девятнадцать лет, пухлая физиономия, пронзительный голос, развязные манеры, самодовольство господне, и ко всему этому нелепый смущенный смешок, то и дело прерывавший ее болтовню без всякого на то основания, — ничего смешного она не говорила. «Уж наверно, вам столько народу твердило, какое удовольствие — хи-хи — им доставила глава о немецком языке, что мне не стоит повторяться, — хи-хи-хи. Я проводила каникулы в России, видела Толстого: он сказал...» А я сидел и содрогался.

12 апреля. — Приходила Джин с номером «Литерачюр» и жаловалась, что я опять оказался после вас в священном списке десяти избранников; она, видимо, огорчается и никак не может этого понять. Но я объяснил ей, что вы же там, на поле боя, непосредственно в кабине для голосования, ведете предвыборную борьбу, — а это в подобных случаях имеет огромное значение.

13. Мы с миссис Клеменс побывали на художественной выставке. Цель изобразительных искусств, по-видимому, — пресмыкаться перед монархами и всевозможными образчиками проклятого племени попов.

Всегда ваш
Марк.

Примечания

С нетерпением жду апрельского номера «Харперс мэгезин». — В американском литературном журнале «Харперс мэгезин» печатался роман Гоуэлса «Путешествие в пору серебряной свадьбы».

С тех пор как я написал в прошлом году свою библию. — Имеется в виду трактат «Что такое человек?»

Свою последнюю книгу путешествий я писал... — Имеется в виду «По экватору».

Ко мне прибегала Джин, интересовавшаяся кандидатами в «Бессмертные». — Редактор журнала «Литерачюр» Д.К. Бэнгс предложил читателям назвать десять кандидатов в Американскую академию из числа живущих деятелей американской литературы. Среди названных оказались Гоуэлс, Твен, Брет Гарт и др.

Читать дальше

Обсуждение закрыто.