Глава XXXVI. Поэзия туземных названий

Есть несколько недурных рецептов устоять перед соблазнами, но самый верный — трусость.

Новый календарь Простофили Вильсона

Имена не обязательно такие, какими кажутся на первый взгляд. Распространенное валийское имя Бзикслвип произносится: Джексон.

Новый календарь Простофили Вильсона

13 декабря, пятница. — Отплыли в три часа дня на «Марароа». Теплые моря и хороший пароход — на свете нет ничего лучше.

Понедельник. — Три дня провели в раю. Тепло, солнечно и безмятежно; море сияет прозрачной синевой, совсем как Средиземное... Целый день нежишься на палубе, и шезлонге под тентом, — читаешь, куришь, безгранично умиротворенный. Проза не соответствует такому настроению, читаешь только поэзию. Я перечитывал стихи миссис Джулии А. Мур и снова открывал в них то изящество и мелодичность, что покорили меня двадцать лет назад, когда стихи впервые вышли из печати, и держат в радостном плену по сей день. «Сборник лирических песен» давно не переиздавался, и мир, в общем, позабыл его, но я не забыл. Куда бы я ни поехал, эта книга всегда со мной; она и бессмертный роман Гольдсмита... Для меня она полна такого же глубокого очаровании, как «Векфильдский священник», и я нахожу в ней тот же тонкий прием, — благодаря чему эпизод нарочито смешной становится трогательным, а нарочито трогательный смешит. В свое время миссис Мур называли «Соловьем Мичигана», и она была больше всего известна под этим именем. Сегодня прочитал ее книжку дважды — хотелось определить, какое же из стихотворении лучше всех, — и пришел к выводу, что по силе воздействия и глубине первого места заслуживает «Уильям Апсон».

Уильям Апсон (На мотив «Майора единственный сын»)

Внемлите все. Пойдет сейчас
О бедном юноше рассказ.
Он духом храбрый был герой,
А ныне спит и земле сырой.

Он Уильям Апсон звался, но
Так или этак — все равно
Участье принял он в бою
И в нем утратил жизнь свою.

Сын Перри Апсона он был,
И первенца отец любил,
Кто в девятнадцать лет хотел
Восстанье взять себе в удел.

Отец сказал ему: «Иди!»
Но мать молила: «Не ходи,
Останься, Билли, здесь со мной».
Но он не тронулся мольбой.

Покинул он края свои,
Поехал в Нашвилл, в Теннесси.
Не знал никто, как умер он,
Где прах его был погребен.

Он ровно месяц прохворал.
О, как рыдали отец и мать!
А ныне сколь тяжка их грусть:
Ушел их Билли в дальний путь!

Коль сыну глаза закрыла бы мать
(Ведь сына родного любила мать!)
И в смертный бы час его с ним была,
Спокойней бы встречи за гробом ждала.

Была бы матери грусть легка,
Коль умер бы он на ее руках
И покинул бы этот свет,
Прошептав ей прощальный прилет.

И матери грусть теперь легка —
Знает она, где могила сынка.
Перенесен он на наш погост.
Будет лить она меньше слез,

Хоть не знает она, что то ее сын:
Ведь гроб этот не был открыт.
Не знает мать, кто в нем схоронен,
И может, это вовсе не он1.

17 декабря. — Прибыли в Сидней.

19 декабря. — В поезде. Вошел мужчина лет тридцати, с четырьмя саквояжами; тщедушный субъект, с такими зубами, что рот его напоминает заброшенное кладбище. Волосы слиплись от помады и прикрывали голову, как панцирь. Он курил невероятные папиросы — вместо табака в них, по всем признакам, был навоз. Вместе с шевелюрой они распространяли запах истинно туземный. На нем был низко вырезанный жилет, порядком открывавший измятую, дырявую, грязную сорочку. Кричащие запонки из поддельного золота оставили на манишке черные круги. На манжетах были такие же запонки, только непомерно крупные и тоже под золото, — оборотная сторона у них была медная. Часы на увесистой цепочке под золото. По-видимому, они стояли, ибо один раз он спросил у Смита, который час. Его сюртук некогда был молод и красив; парадные светлые брюки были непостижимо засалены; побурели в башмаки на дешевого лака; кончики его рыжих усов лихо закручивались кверху. Он был диковинкой — подделкой под щеголя. Если бы ему позволили средства, он сделался бы настоящим, но и теперь он был вполне доволен собой. Об этом говорило выражение его лица, весь его вид, каждое его движение. Он жил в сказочной стране щеголей, где его убогая бутафория и сам он были настоящими. Он так упивался напускной томностью, аристократичностью и надменностью, неестественном светскостью и утонченностью своих манер, что это обескураживало насмешников и смягчало раздражение. Мне было ясно, что он мнит себя принцем Уэльским и держится так, как, по его мнению, держался бы принц. Носильщику, который внес и уложил в сетку его четыре саквояжа, он отвалил четыре цента, небрежно извинившись за ничтожное вознаграждение с истинно царственным высокомерием. Он растянулся на переднем месте, закинув руку за свою напомаженную черепную коробку, высунул ноги в окно и принялся разыгрывать роль принца, застыв в томной, мечтательной позе; он лениво следил за синими кольцами дыма своей папиросы и, скорчив блаженную мину, вдыхал распространяемое ею зловоние; изящнейшим жестом он стряхивал пепел и при этом, как бы нечаянно, самым нарочитым образом выставлял напоказ свое медное кольцо. Право, он так искусно подражал своему идеалу, что, наблюдая за ним, вы почти переносились в Марлборо-Хаус.

В дороге мы наблюдали и другие картины. Прекрасные берега реки Хоуксбери в районе Национального парка — дивные, несказанно прекрасные; широкая панорама речушек и озер в живописнейшем обрамлении лесистых холмов; то тут, то там самые причудливые группы гор, великолепнейшие сочетания водных эффектом. Дальше — зеленые равнины, кое-где поросшие эвкалиптовыми лесами; мелькали хижины и домишки мелких фермеров, занятых главным образом выращиванием детей. А еще дальше — полосы унылой и безжизненной пустыни. Затем Ньюкасл — кипучий город, центр богатого угольного района. Вблизи Сконы тянулись поля и пастбища, где зачастую попадалось неприятное растение — мерзкая низкорослая колючая груша, которую фермеры денно и нощно проклинают в своих молитвах; это грушевое дерево привезла в дар колонии некая чувствительная дама... Целый день стоял палящий зной...

20 декабря. — Снова в Сиднее. Опять палящий зной. Составил забавный список названий австралийских городов — по карте и из газеты, — думаю использовать для стихотворения.

Тумут
Таки
Мерривиламба
Бонрал
Балларат
Маллонгаджори
Марраранди
Вага-Вага
Вейлонг
Маррамбиджи
Гуморру
Уолловей
Кондопаринга
Квитпо
Тунгкилло
Уонилла
Уорру
Коппио
Япкалилла
Яранъяка
Якамурунди
Кайвака
Кунамбл
Кутамандра
Уолгулга
Миттагонг
Джамберу
Хвангроа
Оукапаринга
Талунга
Ятала
Парвирра
Гумуру
Тауранга
Джилонг
Тонгариро
Кайкура
Уонгари
Вейтпинга
Гоэлва
Манно Пара
Нангкита
Майпонга
Капанда
Куринга
Пенола
Нангуори
Конгоронг
Уакатипу
Угипара
Наракурт
Малуверти
Биннум
Уоллару
Уиррега
Мундура
Гаураки
Рангирири
Тивомут
Таранаки
Тувумба
Гундивинди
Джерилджери
Комам
Куливурти
Килланулла
Уоллонгонг
Вуллумуллу
Бомбала
Кулгарди
Бендиго
Кунамбл
Кутамандра
Уолгулга
Миттагонг
Джамберу
Хвангроа
Оукапаринга
Талунга
Ятала
Парвирра
Муруру
Хвангарей
Вулунгунга
Булеру
Пернатти
Паррамата
Тарум
Наррандера
Дениликвин
Кавакава

Пожалуй, лучше сесть за стихотворение не откладывая, сейчас, и погода поможет.

Знойный день в Австралии (читать приглушенным голосом в полутьме)

Здесь Бомбалу душит горячий Боврал,
И весь Малленгаджери зноем объят.
Нет, бриз из Кулгарди сюда не достал,
И пламенем дышит зловещий закат.

И вздохи Мерривиламбы летят
К цветочным беседкам Вуллумуллу,
И в мечтах Уоллонгонг, и в мечтах Балларат
По тенистым садам Джамберу.

Вздыхает валляби по Маррамбиджи,
По бархатным пастбищам Манно Пара,
Где воды целебные Малуверти
Струятся, сверкая, близ Яранъяка,

Оплакал Уолловей Коппио тень,
И втайне вздыхает по Марраранди,
А вомбат в Хвангроа поносит тот день,
Когда он покинул свой Джерилдери.

И Нангкита лебедь, и дрозд Уоллару,
И Тивомут Тумут с Уирреги полян
Тоскуют по вас, Миттагонг, Тимару,
Где воздух тенистой прохладою пьян.

В жаре задыхается Куринга бык,
Над Кондопарингой сожженная твердь.
Хоть Конгоровг Комам прохлады достиг,
Над Гумерру веет палящая смерть.

В аду раскаленном равнин Муруру,
Иссохнув, Ятала Уонгари лежит.
Не выдержав мук, Уонидла Уорру
В безумье к лесам Уолгулти бежит.

Льет слезу Пангуори. Кунамбл в тоске.
Над Тунгкилло Квитпо печали наряд.
Ведь бриз Киллануллы затерян в песке,
И ветры Булеру на западе спят.

Майпонга, Капанда, очнитесь скорей!
Янкалилла, Парвирра, не время вам спать!
Ведь близится смерть. Но скажи, Хвангарей,
Доколе Пеноле вотще вопиять?

Кутамандра, и Таки, и Уакатипу,
Тулумба, Кайкура погибли давно.
От Оукапаринги до Гумуру
Все адским огнем сожжено,

Парраматта и Биннум покой обрели
В долине Тапанни Тарум.
Кавакава, Дениликвин — радость земли,
Уничтожил жестокий самум.

Нарраидера рыдает, а Камеру нем.
Мы зовем, но в ответ тишина.
Тонгариро, Гундивинди, Вулунгунга, вам всем
Та же гибель судьбой суждена.

Великолепный материал для стихов. Лучший, с каким мне приходилось иметь дело. В списке восемьдесят одно название. Я не использовал их все, но большую часть все же пристроил; кажется, справился недурно, если учесть, что я не поэт. Возможно, прославленный поэт-лауреат оправился бы лучше, но лауреат получает жалованье, а это меняет дело. Мне за стихи жалованье не платят, наоборот — я часто несу на этом убыток. В списке самое лучшее слово и самое мелодичное и переливчатое — Вуллумуллу. Так называется модное курортное местечко неподалеку от Сиднея. В этом слове четыре «у» и четыре «л».

Примечания

1. Перевод И. Гуровой.

Читать дальше

Обсуждение закрыто.