Глава XX. Государственный деятель — Дилуорти Златоуст

Сладкозвучный рог, наделенный дарами красноречия и обхождения, разума и прозорливости; на лице его было написано благоволение, которое покоряло всех взиравших на него (староирландск.).

Приезд сенатора Эбнера Дилуорти стал настоящим событием в Хоукае. Немалая честь, когда сенатор, вращающийся среди великих мира сего и управляющий судьбами всей нации, покидает свое место в Вашингтоне, снисходит до общения с простыми людьми и пользуется гостеприимством такого города, как Хоукай. Все были польщены приездом человека столь прославленного, и в его присутствии политическая рознь была временно предана забвению.

Эбнер Дилуорти, уроженец соседнего штата, оставался сторонником Севера в самые тяжелые для страны дни, благодаря чему и преуспел; но разве это причина для того, чтобы полковник Селлерс, который был на стороне южан и не преуспел, с презрением отвернулся от него?

Сенатор остановился у своего старого приятеля, генерала Босуэла, но могло показаться, что радушным гостеприимством, оказываемым ему в Хоукае, он обязан только полковнику Селлерсу. Ведь именно полковник с присущей ему щедростью предложил сенатору распоряжаться в городе, как у себя дома.

— Вас здесь хорошо знают, — сказал полковник, — и Хоукай гордится вами. Перед вами открыта любая дверь, вам будут рады у каждого очага. Если бы генерал Босуэл, ваш давний друг, не предъявил на вас своих прав, я настоял бы, чтобы вы остановились у меня. Вы встретитесь с жителями нашего города и увидите здесь такие перемены, которые поразят вас.

Полковник был так неудержим в своем гостеприимстве, что, по-видимому, убедил самого себя в том, что и в самом деле принимал сенатора в своем доме; во всяком случае, впоследствии он неоднократно рассказывал о том, как Дилуорти гостил у него, и упоминал о некоторых блюдах, особенно понравившихся сенатору. Что правда, то правда — однажды полковник в самом деле настойчиво приглашал Дилуорти отобедать, но это было в тот самый день, когда сенатор уже уезжал из Хоукая.

Сенатор Дилуорти был тучный и представительный мужчина, хоть и не очень высокого роста. Он был человек сладкоречивый и весьма популярный.

Сенатор проявил большой интерес к жизни города и всей округи, к развитию сельского хозяйства, просвещения и религии и особенно к положению недавно освобожденной расы.

— Провидение, — говорил он, — вручило нам их судьбы; и хотя мы с вами, генерал, при помощи конституции могли бы выбрать им иной удел, провидению виднее.

— Ничего из них не выйдет, и не пытайтесь, — прервал его полковник Селлерс. — Эти расчетливые людишки, сэр, не хотят работать на белых: подавай им гарантии, видите ли! Все высматривают, как бы прожить, работая только на себя. Бездельники, сэр, взгляните на мой огород — весь зарос сорняками. Неделовой народ, сэр.

— В ваших словах есть доля правды, полковник. Но надо им дать образование.

— Дайте негру образование, и он станет еще расчетливее. Он и теперь-то делает только то, что ему самому нравится; а что же будет тогда?

— Однако, полковник, образованный негр сможет обратить свою расчетливость на пользу всего общества.

— Никогда этого не будет, сэр, никогда. Вы развяжете ему руки — он станет еще больше вредить себе. У негра нет хватки, сэр. Возьмите белого человека — он умеет и задумать большое дело и претворить его в жизнь. А негр — нет.

— И все-таки, — возразил сенатор, — даже допуская, что он может навредить себе с точки зрения земных благ, возвысить его при помощи образования — значит увеличить возможности его спасения в ином мире, а именно это-то и важно, полковник. Каков бы ни был результат, мы должны исполнить свой долг перед этим созданием божьим.

— Правильно, — подхватил полковник, — возвышайте его душу сколько вам угодно, но не трогайте его самого, сэр! Вот так-то, сэр! Возвышайте его душу, но самого негра оставьте таким, каков он есть.

Естественно, что одним из проявлений гостеприимства, оказанного сенатору, был большой официальный прием в здании суда, во время которого Дилуорти обратился к своим согражданам с речью. Распорядителем торжества был полковник Селлерс. Он сопровождал духовой оркестр от «Городского отеля» до дома генерала Босуэла. Он шел впереди колонны масонов, «Клуба Чудаков», пожарников, Добрых Храмовников, Поборников Трезвости и Молодых Поборников Трезвости, Дочерей Ревекки и учащихся воскресных школ, а заодно и всех остальных граждан города, которые шествовали вслед за сенатором к зданию суда. Он суетился еще долго после того, как все в зале уселись, и громко требовал тишины среди гробового молчания, воцарившегося перед тем, как генерал Босуэл представил сенатора собравшимся. Полковник давно ждал случая показать себя во всей красе и впоследствии долго и с удовольствием вспоминал об этом событии.

Поскольку наш роман печатается не в «Вестнике конгресса», мы не можем привести речь сенатора Дилуорти целиком. Начал он примерно так:

— Сограждане! Мне доставляет большое удовольствие видеть вас и находиться среди вас. Я рад, что могу хоть на время отдохнуть от своих тяжких государственных обязанностей и поговорить по душам с моими друзьями, живущими в этом великом штате. Я нахожу одно утешение от всех моих забот и тревог, и это сладостное утешение — доброе мнение обо мне моих сограждан. Я с нетерпением жду того момента, когда смогу сложить с себя бремя своих забот... («Кто тебе поверит!» — выкрикнул какой-то подвыпивший парень у входа. Голоса: «Выставить его за дверь!»).

— Нет, друзья мои, не гоните его. Пусть эта заблудшая овца останется. Я вижу, что он стал жертвой зла, которое разъедает наши общественные добродетели и подтачивает устои нашей жизни. Как я уже сказал, когда-нибудь я смогу сложить с себя бремя своих обязанностей и посвятить себя заслуженному отдыху в таком приятном, мирном, просвещенном, передовом и патриотически настроенном городе, как, например, Хоукай. (Аплодисменты.) Я много путешествовал, я побывал во всех частях нашей славной страны, но нигде я не видел более прелестного города, чем ваш, нигде я не видел более ярких доказательств торгового, промышленного и религиозного процветания... (Снова аплодисменты.)

Тут сенатор пустился в описание нашей великой страны и больше часа распространялся о ее процветании и о грозящих ей опасностях.

Затем он благоговейно заговорил о религиозных устоях и о том, что для поддержания общественных нравов на должной высоте надо строго следить за нравственностью в частной жизни. «Полагаю, что мой голос достигнет и детских ушей», — заметил он и после нескольких назидательных слов, предназначенных для детей, закончил свою речь прославлением «духа американской свободы, восходящего по овеянным славой ступеням Капитолия и ведущего за собой одной рукою — «Воскресную Школу, а другой — Трезвость».

Полковник Селлерс, конечно, не упустил случая внушить столь влиятельной особе мысль о том, сколь желательно улучшить условия судоходства на реке Колумба. Они с мистером Брайерли возили сенатора в Наполеон и там открыли ему свои планы. Подобного рода планы сенатор понимал без особых разъяснений, видимо, ему не раз приходилось иметь с ними дело. Однако, когда они доехали до Пристани Стоуна, он огляделся и спросил:

— Это и есть Наполеон?

— Только его основа, только основа, — сказал полковник, развертывая карту. — Вот здесь будет вокзал, здесь — церковь, а вот тут муниципалитет, ну и так далее.

— Так, так, понятно. А далеко отсюда река Колумба? Этот ручей впадает, видимо...

— Да это Гусиная Протока, — вмешался один из местных жителей, подошедший поглазеть на приезжих, — и никакой реки Колумба здесь нет; может, она и течет где-нибудь поближе к Хоукаю... Прошлым летом приезжала сюда железная дорога, но больше ее тут не видали.

— Да, да, сэр, — поспешил объяснить полковник, — на старых картах река Колумба называлась Гусиной Протокой. Взгляните, какую великолепную дугу она описывает у города; по ней всего сорок девять миль до Миссури, и на всем ее протяжении ходят барки, причем довольно часто; в нее впадают все здешние реки; немножко труда — и пароходы будут доходить до самого города. Ее нужно расширить и углубить. Взгляните на карту: вот река Колумба! Этому краю необходим свой водный путь.

— Вам потребуются немалые ассигнования, полковник Селлерс.

— Не меньше миллиона долларов... ведь вы называли эту цифру, мистер Брайерли?

— Согласно предварительным изысканиям, — сказал Гарри, — миллиона должно хватить; затратьте на реку Колумба один миллион, и город Наполеон принесет вам не меньше двух.

— Понимаю, — кивнул сенатор. — Но лучше пойти обычным путем и для начала ходатайствовать о двухстах или трехстах тысячах. Получив это ассигнование, вы сможете начать продажу городских участков.

Будем справедливы к сенатору: ни река, ни ее окрестности его, собственно, не интересовали; зато ассигнование пришлось ему по душе, и сенатор дал понять полковнику и мистеру Брайерли, что постарается протащить его. Гарри, считавший себя знатоком вашингтонских нравов, намекнул на комиссионные.

Но он тут же увидел, что сенатор глубоко оскорблен.

— Если вы еще раз скажете что-нибудь подобное, — проговорил Дилуорти, — вы меня просто обидите. Все, что я делаю, я делаю в интересах общества. Часть ассигнования уйдет на неизбежные расходы, и как это ни грустно, придется повидаться кое с кем из членов конгресса. Но на мою скромную поддержку вы можете рассчитывать.

Больше об этой стороне дела никто не упоминал. Необходимые данные сенатор добыл не путем личных наблюдений, а непосредственно из уст полковника. Узнав все, что ему нужно, Дилуорти приобщил ассигнование на реку Колумба к остальным своим общественно полезным проектам.

В тот же приезд сенатор познакомился с мистером Вашингтоном Хокинсом и был тронут его житейской неопытностью, непосредственностью и, возможно, его готовностью согласиться на любое деловое предложение.

Полковник был доволен, что Вашингтон возбудил в сенаторе такой интерес, тем более что это могло помочь ему осуществить надежды, связанные с теннессийскими землями; да и сам сенатор сказал полковнику, что с радостью поможет всякому достойному молодому человеку, если при этом личные выгоды можно сочетать с общественным благом. А он не сомневается, что в данном случае речь идет именно о такой возможности.

После нескольких встреч с Вашингтоном сенатор предложил ему поехать с ним в столицу в роли его личного секретаря и секретаря его комиссии; предложение было принято с восторгом.

Воскресенье застало Дилуорти еще в Хоукае. Он посетил церковь и поднял дух достойного и ревностного пастыря своим сочувствием к его трудам и расспросами о благочестии паствы. Оказалось, что паства не очень благочестива, и добряк священник с грустью подумал о том, насколько ему было бы легче, будь у него поддержка такого человека, как сенатор Дилуорти.

— Я рад был убедиться, дорогой сэр, — сказал сенатор, — что вы разъясняете основополагающие догматы веры. Только из-за пренебрежения к догматам в нашей стране столько людей отходит от церкви! Я рад был бы увидеть вас в Вашингтоне — священником при сенате, например.

Старик невольно почувствовал себя польщенным, и можно ли удивляться, что впоследствии среди безрадостных своих трудов он часто начинал мечтать о том времени, когда его, быть может, вызовут в Вашингтон и назначат священником при сенате, — и на душе у него сразу становилось светлее. Во всяком случае, похвала сенатора сослужила ему хоть одну службу: она подняла его в глазах жителей Хоукая.

В это воскресенье Лора пошла в церковь одна, и домой ее провожал мистер Брайерли. Часть пути они прошли вместе с генералом Босуэлом и сенатором Дилуорти, и генерал представил молодых людей сенатору. У Лоры были свои причины искать знакомства с сенатором, а Дилуорти был не из тех, кто мог остаться безразличным к ее чарам. За время короткой прогулки скромная красавица так понравилась сенатору, что он заявил о своем намерении нанести ей визит на другой же день. Гарри выслушал его слова довольно мрачно, а когда сенатор отошел, обозвал его «старым дураком».

— Фи, — недовольно протянула Лора, — неужели вы ревнуете? Он очень приятный собеседник. А вас он назвал многообещающим молодым человеком.

На следующий день сенатор и в самом деле нанес Лоре визит и ушел, окончательно убедившись в собственной неотразимости. Во время пребывания в Хоукае он вновь и вновь встречался с Лорой и все больше подпадал под обаяние ее красоты, которое испытывал на себе каждый, кому случалось увидеть ее хоть раз.

Пока сенатор оставался в городе, Гарри был вне себя от ярости; он утверждал, что женщины готовы бросить любого человека ради более крупной добычи и что его неудача объясняется только появлением сенатора. Красота Лоры доводила беднягу до безумия, и от досады он готов был размозжить себе голову. Возможно, Лоре и доставляли удовольствие его муки, но она утешала его ласковыми словами, которые только разжигали его пыл, а она улыбалась про себя, вспоминая, что, твердя ей о своей любви, он ни разу не заговорил о браке... Должно быть, этот пылкий юноша просто еще не думал о женитьбе... Во всяком случае, когда он наконец уехал из Хоукая, он был так же далек от этой мысли, как и раньше. Но страсть настолько захватила его, что теперь от него можно было ожидать любого, самого отчаянного поступка.

Лора простилась с ним с нежностью и сожалением, которые, однако, ничуть не нарушили ни ее душевного покоя, ни ее планов. Приезд сенатора Дилуорти был для нее гораздо важнее: со временем он принес те плоды, которых она ждала так долго, — приглашение приехать в столицу на время зимней сессии конгресса в качестве гостьи его семьи.

Примечания

Из «Хроники четырех повелителей» — многотомной староирландской летописи, составленной в 1632—1636 гг. францисканскими монахами.

Добрые Храмовники — общество трезвости, основанное в 1851 г.

Поборники Трезвости (точнее: «Орден Поборников Трезвости») — общество, организованное при содействии церкви в 1842 г.

Молодые Поборники Трезвости — юношеская организация того же ордена.

Дочери Ревекки — женская организация «Независимого Ордена Чудаков». Все эти организации обычно финансируются торговыми палатами (объединениями дельцов) американских городов, и деятельность их носит реакционный характер.

«Вестник конгресса» — название одного из официальных печатных органов конгресса США.

Читать дальше

Обсуждение закрыто.