Глава XXXI. Счастье еще улыбнется. Нежданная радость

Заслуженная награда ждет терпеливого. (На языке канури.)

Неужели напрасно, неужели без всякой пользы провел я здесь столько дней, столько ночей!

«Рабинал-Ачи». (На языке киче.)

Дела Филиппа Стерлинга шли все хуже и хуже. Будущее представлялось ему в самом мрачном свете. Слишком долго труды Филиппа оставались бесплодными, и мужество начало ему изменять; а главное, надежда на успех угасала с каждым днем — это было совершенно ясно. Туннель углубился далеко в гору и уже миновал то место, где, по всем расчетам, должен бы залегать угольный пласт, если он вообще там есть. И теперь с каждым новым футом туннель, кажется, уводит его все дальше от цели.

В иные минуты Филипп тешил себя надеждой, что он ошибся, определяя угол, под которым пласт, пересекавший долину, должен врезаться в гору. Тогда он отправлялся в ближайшую шахту, еще раз доставал карту месторождения, заново определял возможное направление пласта — и всякий раз убеждался, что его туннель уже прошел ту точку, где он должен был пересечь пласт, и все меньше и меньше оставалось надежды. Его рабочие уже давно не верили в успех, и Филиппу нередко случалось слышать их разговоры о том, что никакого угля в этой горе не добудешь.

Десятники и рабочие соседних шахт, как и многочисленные видавшие виды бездельники из соседнего поселка, то и дело заявлялись в туннель, и их приговор был всегда одинаково безжалостен: «Никакого угля тут нет». Иногда Филипп принимался обдумывать все с самого начала, пытаясь понять, в чем же секрет, потом шел в туннель и расспрашивал рабочих, не появились ли признаки пласта. «Нет, — неизменно отвечали ему, — нет». Он брал с собой кусок породы, выйдя наружу, тщательно его рассматривал и говорил себе: «Это известняк, он содержит лилиевидные остатки кораллов — в этой породе должен быть уголь!» Потом со вздохом отбрасывал его: «Ничего это не значит. Там, где есть уголь, непременно залегает известняк с остатками таких окаменелостей, но отсюда вовсе не следует, что там, где есть эта порода, непременно есть и уголь. Этого еще мало... Конечно, есть один признак совершенно безошибочный... Вот его-то мне и недостает».

Несколько раз за последний месяц он спрашивал себя: «Неужели я просто фантазер? Да, наверно. Все теперь гоняются за призрачным счастьем, все хотят, чтобы богатство свалилось с неба, и никто не желает наживать его в поте лица. Так не годится, нужно дать людям расчет и заняться каким-нибудь честным трудом. Нет здесь никакого угля. Какой же я был дурак! Надо с этим кончать».

Но решиться на это он не мог. За такими мыслями обычно следовало еще полчаса мучительного раздумья, потом он вставал, расправлял плечи и говорил: «А все-таки уголь здесь есть, и я не отступлюсь. Изрою всю гору, но не сдамся, пока жив!

Филиппу и в голову не приходило попросить у сквайра Монтегю еще денег. Ведь у него теперь только один шанс из тысячи найти уголь, а потому нечестно было бы просить денег, и очень глупо поступил бы Монтегю, если бы дал их.

У Филиппа было три смены рабочих. И вот однажды, уплатив им за неделю, он убедился, что денег у него больше нет. Он не мог позволить себе влезть в долги и дал людям расчет. Немного погодя они явились к нему в хижину, где он сидел как воплощенное отчаяние, подперев голову руками и упершись локтями в колени. Один из рабочих выступил вперед.

— Мистер Стерлинг, — сказал он. — Когда Тим подвернул ногу и провалялся целую неделю, вы платили ему половину жалованья, и это здорово поддержало его семью. И вообще, когда кому из нас приходилось туго, вы всегда помогали чем могли. Вы поступали с нами по справедливости, а мы тоже люди и сразу видим настоящего человека. От этой горы мы толку не ждем, но когда в человеке столько упорства, это мы уважаем. Уж, кажется, всё против вас, — а вы, знай, гнете свое. Черт меня подери, да неужто мы не остались бы с вами до самого конца, будь у нас хоть какой-нибудь харч! Так все ребята говорят. Вот мы и решили напоследок еще попытать счастья. Поработаем еще три дня; если ничего не найдем, не спросим с вас никакой платы. Вот это мы и пришли сказать.

Филипп был тронут. Будь у него деньги на «харч» на три дня, он принял бы великодушное предложение шахтеров, но теперь он, конечно, не мог уступить им в благородстве и мужественно отказался. Потом пожал им всем руки и, оставшись один, вновь предался безрадостным думам. А рабочие все же отправились в туннель и «попытали счастья напоследок». Они проработали целый день; потом заглянули к Филиппу попрощаться и ушли, так и не сумев ничем его порадовать.

Назавтра Филипп продал все инструменты, оставил себе только два-три комплекта; кроме того, он продал на слом одну из опустевших хижин вместе со всей домашней утварью; на эти гроши можно купить еды и продолжать работу в одиночку. В конце дня, одевшись похуже, он отправился в туннель. Там он зажег свечу и стал ощупью продвигаться вперед. Странное дело: из глубины слышится стук кирки или бура... а вот и огонек блеснул... Да это Тим!

— Я нанялся на «Золотой вереск», — сказал ему Тим, — дней через десять мне приступать, а пока поработаю здесь. Надо же что-нибудь делать, и потом я вам должен — вы ведь давали мне деньги, когда я хворал.

— Ничего вы мне не должны, — сказал Филипп.

Но Тим стоял на своем.

— Ну, вот что, — сказал Филипп, — у меня есть немного еды. Будем работать, пока она не кончится.

Со следующего дня Филипп работал буром, а Тим киркой. Вначале Филиппу не терпелось увидеть результат каждого взрыва: не успеет дым рассеяться, а он уже тут как тут. Но всякий раз перед ним была все та же пустая порода, и под конец он уже почти равнодушно ждал взрыва и мало интересовался результатом. Он просто из упрямства продолжал тянуть лямку, не надеясь больше на успех.

Тим оставался с ним до тех пор, пока не пришло время ему уходить на «Золотой вереск», и тщетность их трудов удручала его, кажется, не меньше, чем Филиппа. Когда он ушел, Филипп продолжал сражаться с судьбой в одиночку; он работал изо дня в день, но дело шло медленно, и порой ему казалось, что он не подвигается ни на шаг.

Однажды под вечер он кончил бурить шпур, над которым трудился уже больше двух часов; очистил его, засыпал порох и вставил запал, потом заполнил шпур землей и мелким щебнем, как следует утрамбовал все это, поднес к запалу свечу и побежал. Вскоре раздался глухой взрыв, и Филипп машинально повернул было назад, чтобы посмотреть, что получилось, но вдруг остановился в раздумье.

«Бесполезно, — сказал он себе. — Это просто смешно. Ну, найду я уголь... опять какой-нибудь жалкий пропласток, от которого все равно толку никакого...»

Он уже шел к выходу из туннеля.

«Я побежден, — думал он. — Ни денег, ни припасов... Ничего не поделаешь, надо бросить эту затею... Столько напрасного труда! Но нет, я не побежден! Я заработаю еще денег, вернусь сюда — и тогда посмотрим, чья возьмет! Да, но на это могут уйти годы, долгие годы...»

Выйдя из туннеля, он сбросил куртку, опустился на камень и долго смотрел на заходящее солнце, на поросшие лесом горные хребты, словно катящиеся волна за волной в расплавленное золото заката.

Что-то происходило у самых его ног, но он этого не замечал. Он глубоко задумался, и думы его становились все мрачнее. Потом он поднялся, бросил взгляд на далекую долину, и мысли его приняли новый оборот.

«Чудесный край! Как там хорошо! Но там, внизу, совсем не то, что здесь. Ну что ж, пойду домой укладываться — больше делать нечего».

И Филипп медленно пошел к своей хижине. На полпути он вспомнил о куртке, хотел было вернуться, но тут же улыбнулся и зашагал дальше — такое старье вряд ли понадобится ему в цивилизованном обществе. Пройдя еще немного, он вспомнил, что в кармане остались нужные бумаги, и, с досадой махнув рукой, повернул обратно, нашел куртку и надел ее.

Пройдя шагов десять, он вдруг остановился как вкопанный. Мгновение он так и стоял, как бы пытаясь поверить чему-то и не смея. Потом потрогал рукой плечо, спину — и обмер. Лихорадочно схватился за полу куртки и весь задрожал. Сорвал с себя куртку, быстро глянул на нее, швырнул в сторону и кинулся назад к штольне. Отыскал то место на земле, где прежде лежала куртка; пришлось низко нагнуться — в сумерках трудно было что-нибудь разглядеть; потом, чтобы окончательно убедиться, приложил руку к земле — и на пальцы его набежала струйка воды.

— Господи! Наконец-то!

Он зажег свечу и побежал в штольню. Там он подобрал кусок породы, выброшенный последним взрывом.

— Вот этой-то глины мне и надо было! Где она, там и уголь!

С великим усердием Филипп работал киркой еще долго после того, как совсем стемнело, и, когда наконец побрел домой, он твердо знал, что он обладатель угольного пласта, самого настоящего, мощностью в семь футов.

На шатком столе в своей хижине он увидел желтый конверт, в каких доставляют телеграммы. Филипп вскрыл его, прочитал телеграмму, скомкал и бросил на пол.

В телеграмме стояло:

«Руфь тяжело больна».

Примечания

Эпиграф заимствован из книги Р. Бэртона «Остроумие и мудрость Западной Африки». Приводится на языке канури (борнео) — народности, населяющей район озера Чад.

Эпиграф взят из драмы «Рабинал-Ачи» на языке киче.

Читать дальше

Обсуждение закрыто.