ГЛАВА IX
 
                     ТОМ УПРАЖНЯЕТСЯ В НИЗКОПОКЛОНСТВЕ

Почему мы радуемся рождению человека и грустим
на похоронах? Потому что это не наше рождение и не
наши похороны.
Календарь Простофили Вильсона

Находить недостатки дело нетрудное, если
питать к этому склонность. Один человек жаловался,
что уголь, которым он топит, содержит слишком много
доисторических жаб.
Календарь Простофили Вильсона

Том бросился с размаху на диван, уткнулся локтями в колени и сжал
руками виски. Он раскачивался из стороны в сторону и стонал:
- Я стоял на коленях перед черномазой бабой! Прежде мне казалось, что я
пал ниже низкого, но, оказывается, то были сущие пустяки по сравнению с
сегодняшним... Одно утешение - что теперь я достиг дна; ниже не падают!
Но Том поспешил с выводом.
В тот же день, в десять часов вечера, обессиленный, бледный и жалкий,
он вскарабкался по приставной лестнице в дом с привидениями. Услышав шаги,
Рокси встретила его на пороге.
Это был двухэтажный бревенчатый дом; несколько лет тому назад прошел
слух, что в нем водятся привидения, и с тех пор он стоял заброшенный. Люди
боялись в нем жить и даже днем его старательно обходили стороной, а уж ночью
и подавно. Так как в городе у него не было конкурентов, то он именовался
просто "дом с привидениями", и все понимали, о каком именно доме идет речь.
Он так долго стоял заброшенным, что совсем покосился и пришел в полную
ветхость. Триста ярдов пустыря отделяли его от владений Простофили Вильсона.
Он был последним домом на этом краю города.
Том последовал за Рокси в комнату. В углу была расстелена чистая
солома, служившая ей постелью, на стене висела бедная, но чистая одежда, на
полу тускло горел жестяной фонарь и стояли ящики из-под мыла и свечей,
заменявшие стулья. Они сели. Рокси сказала:
- Ну вот сейчас все вам расскажу, а денежки начну получать с вас потом
- мне не к спеху. Вы как думаете, о чем я собираюсь вам рассказать?
- Гм, гм... ты... Да брось меня мучить, Рокси! Говори быстрее! Я
понимаю: ты где-то разузнала, в какую я влип историю по глупости своей и
беспутству.
- Как вы сказали? По глупости? По беспутству? Нет, сэр, не в этом дело!
Это все пустяки по сравнению с тем, что знаю я!
Том недоуменно воззрился на нее.
- Не понимаю, Рокси, что ты имеешь в виду?
Она встала и мрачно и торжественно, точно судьба, поглядела на него
сверху вниз.
- А вот что - и это правда, клянусь богом! Ты не ближе по крови старому
мистеру Дрисколлу, чем я, - вот что я имею в виду! - И в ее глазах вспыхнуло
торжество.
- Что???
- Да, сэр! И погоди, это еще не все! Ты - черномазый! Черномазый, и к
тому же раб. Родился негром и рабом - и рабом остался, и стоит мне об этом
заикнуться, двух дней не пройдет, как старый мистер Дрисколл продаст тебя в
низовья реки.
- Врешь ты все, несчастная пустомеля!
- Ничуть не вру! Это правда, чистейшая правда, бог свидетель! Да, ты -
мой сын...
- Ах ты чертовка!
- А тот бедный малый, которого ты колотишь и обижаешь: он сын Перси
Дрисколла и твой господин...
- Ах ты скотина!
- И это он - Том Дрисколл; а ты - Вале де Шамбр, без фамилии, потому
что у рабов нет фамилий.
Том вскочил, схватил полено и замахнулся, но его мать лишь усмехнулась
и сказала:
- Садись, щенок! Ты что, напугать меня хочешь?! Таких, как ты, никто не
боится. Небось рад бы выстрелить мне в спину, - вот это на тебя похоже, я
вижу тебя насквозь! Да я не боюсь, можешь убивать: все, что я тебе
рассказала, записано на бумаге, и бумага эта хранится в верных руках; и тот
человек, у которого она спрятана, знает, что ему делать, если меня убьют.
Коли думаешь, что мать твоя такая же дура набитая, как ты, так ты здорово
ошибся, голубчик! Стало быть, сиди тихо и веди себя как следует и не смей
вставать, пока я не скажу: "Встань!"
Охваченный бурей беспорядочных мыслей и чувств, полный злобы и ярости,
Том все же нашел в себе достаточно самоуверенности, чтобы сказать:
- Все это враки! Убирайся и поступай, как хочешь, мне до тебя дела нет!
Рокси не ответила. Она взяла фонарь и пошла к выходу. Том мгновенно
застыл от ужаса.
- Воротись! Эй, воротись! - завопил он. - Я пошутил, Рокси, я беру
назад свои слова, я никогда так не буду говорить! Воротись, пожалуйста,
Рокси!
Рокси постояла с минуту не двигаясь, потом веско произнесла:
- Слушай, Вале де Шамбр, тебе придется бросить эту привычку: ты не
смеешь называть меня Рокси - ты мне не ровня. Дети так не разговаривают с
матерью. Ты будешь называть меня мама или маменька - слышишь ты! - хотя бы
когда мы одни. Ну-ка, повтори!
Тому пришлось сделать над собой усилие, чтобы выдавить из себя это
слово.
- Вот и молодец! И заруби себе это на носу, если не хочешь нажить беды.
Ты мне сейчас обещал, что больше не станешь говорить: "Басни! Враки!" Так
вот помни, скажешь так еще хоть раз - и конец: я тут же пойду к судье и
расскажу ему, кто ты, и докажу это. Можешь не сомневаться!
- Еще бы! - простонал Том. - Я и не сомневаюсь, я тебя знаю.
Рокси поняла, что это полная победа. Доказать она ничего не могла и
лгала, будто все где-то записано, но она знала, с кем имеет дело, а потому
угрожала, уверенная, что добьется своего.
Она опять подошла к сыну и опустилась с видом победительницы на ящик
из-под свечей; и она восседала на нем с таким горделивым и важным видом,
словно это был не ящик, а трон.
- Ну, Чемберс, - сказала она, - давай поговорим с тобой всерьез, и
больше не дури! Во-первых, ты получаешь пятьдесят долларов в месяц. Так вот,
половину будешь отдавать теперь матери. Ну-ка, выгребай все из карманов!
Но у Тома за душой было только шесть долларов. Он отдал их матери,
пообещав начать честный дележ со следующего месяца.
- А много ты должен, Чемберс?
Том вздрогнул и ответил:
- Почти триста долларов.
- Как ты собираешься их отдавать?
- Ох, сам не знаю, - простонал Том, - не задавай мне таких страшных
вопросов.
Но она не отставала от него, пока не добилась признания. Оказалось, что
он, переодевшись, совершает мелкие кражи в домах у местных жителей и успел
изрядно поживиться за их счет еще две недели назад, когда все считали, что
он в Сент-Луисе. Все же для расплаты с кредиторами ему не хватает денег, а
он боится продолжать это занятие, так как город и без того сейчас
взбудоражен. Мать похвалила его и предложила свою помощь, но это привело его
в ужас. Весь дрожа, он пролепетал, что лучше бы она уехала, тогда ему было
бы спокойнее. Как ни странно, ее не пришлось уговаривать, - Рокси заявила,
что она сделает это с удовольствием: ей-то все равно, где жить, лишь бы, как
договорились, получать свое содержание. Она согласна поселиться за городом и
раз в месяц являться в дом с привидениями за деньгами. В заключение она
сказала:
- Теперь я тебя уж не так ненавижу, как раньше. Да ведь было за что:
подумать только, я тебя так удачно подменила, дала тебе хорошую семью,
хорошее имя, сделала тебя богатым белым джентльменом. Ты теперь носишь вещи
из магазина, а мне за это какая благодарность? Ты меня всю жизнь унижал,
грубил мне при людях, не давал никогда забыть, что я черномазая и... и...
Тут она разрыдалась.
- Позволь, - сказал Том, - но я ведь даже понятия не имел, что ты моя
мать, и к тому же...
- Ладно, не будем вспоминать прошлое, бог с ним. Я хочу все это забыть.
- И она добавила с новой вспышкой гнева: - Только не вздумай сам никогда мне
об этом напоминать, не то пожалеешь, так и знай!
Когда они прощались, Том спросил самым вкрадчивым тоном, на какой был
способен:
- Мама, не скажешь ли ты мне, кто был мой отец?
Он боялся, что этот вопрос сконфузит Рокси, но он ошибся. Она
выпрямилась, гордо тряхнула головой и ответила:
- Почему ж не сказать, скажу! И уж поверь, тебе нечего стыдиться твоего
отца! Он был из старинной фамилии, из самой высшей знати нашего города. Его
предки были первыми поселенцами Виргинии. Не хуже, чем Дрисколлы и Говарды,
как бы они ни задавались! - Рокси еще больше выпятила грудь и внушительно
проговорила: - Ты помнишь полковника Сесиля Барли Эссекса, который умер в
один год с папашей твоего хозяина, Тома Дрисколла? Помнишь, какие ему
устроили похороны все эти масоны, тайные братства и все наши церкви? Такие
шикарные похороны нашему городу никогда и не снились! Вот кто был твой отец!
Это воспоминание вызвало у Рокси такой прилив гордости, что она вдруг
будто помолодела и приобрела благородную торжественность в осанке, которую
можно было бы назвать даже царственной, если бы окружающая обстановка чуть
больше соответствовала этому.
- Во всем нашем городе нет раба такого знатного происхождения. А теперь
ступай! И можешь задирать нос как тебе угодно, - чтоб мне пропасть, если ты
не имеешь на это права!