Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 Роман Жанна Дарк
ВОЛШЕБНЫЙ БУРЛЕМОНСКИЙ БУК
 
 Песня детей

- Скажи, зеленый чародей
Долины Бурлемона,
Чем поишь ты листву ветвей?
Скажи нам, бук могучий.
- Пою их не скупой росой,
А детской светлою слезой,
Обильной и горючей.
- Скажи, могучий чародей
Долины Бурлемона,
Где силы брал? - В любви детей,
В их песнях, хороводах.
Они играли подо мной,
Как за отцовскою спиной,
И в зной и в непогоду.
- Так стой в веках и зеленей
Под небом синим, ясным,
Пускай ростки в сердца детей
Всей Франции прекрасной,
Шуми листвой, зови на бой,
О вестник пробужденья,
А в горький час тоски по ней
Яви их взору сень ветвей, -
Земли родной виденье!

Феи все еще жили там, когда мы были детьми, но мы никогда их не видели,
потому что еще за сто лет до нас один священник из Домреми отслужил молебен
под деревом, осудив их как прислужниц нечистой силы, недостойных спасения;
затем он приказал им никогда не появляться снова и не вешать больше венков
из бессмертников под угрозой вечного изгнания из прихода.
Все дети заступались за фей, говорили, что они их добрые, дорогие
друзья, никогда не причинявшие им зла. Но священник не слушал; он говорил:
грешно и стыдно иметь таких друзей. Дети тосковали и долго не могли
успокоиться; они дали обет всегда вешать венки на дерево в знак неизменной
любви к феям и вечной памяти о них.
Но однажды ночью с феями стряслась большая беда. Мать Эдмона Обре,
проходя мимо дерева, заметила, как они украдкой от людей кружились в танце;
феи даже не подозревали, что кто-нибудь может их увидеть; они так были
увлечены, так опьянены дикой радостью, так охмелели от выпитой росы,
разведенной шмелиным медом, что ничего на замечали. А госпожа Обре стояла
возле них, изумленная и восхищенная их фантастическими фигурками. Она,
любуясь, смотрела, как они, взявшись за руки, кружились в веселом хороводе,
кричали, хохотали, пели странные песни и в диком упоении подпрыгивали высоко
вверх, - это была самая безумная, самая волшебная пляска, какую когда-либо
приходилось видеть этой женщине.
Но спустя несколько минут бедные слабые создания обнаружили присутствие
постороннего. Раздался душераздирающий вопль горя и ужаса, и, вытирая
маленькими кулачками мокрые от слез глаза, феи разбежались и скрылись.
Бессердечная женщина, - нет, скорее глупая женщина, она не была зла, а
только глупа, - пошла сразу домой и разболтала обо всем соседкам, а мы,
маленькие друзья фей, в это время спали сном праведников, не подозревая,
какая беда нависла над нами, и не чувствовали, что нам следовало бы встать и
пресечь злую болтовню. Наутро все уже знали о случившемся, и беда стала
неотвратимой: ведь если что-нибудь знает вся деревня, то об этом узнает,
конечно, и священник. Мы все помчались к отцу Фронту, плакали и умоляли его;
он тоже прослезился, видя наше горе, так как по своей натуре был человек
добрый и мягкосердечный. Ему не хотелось вторично изгонять фей; он сам в
этом признался, он добавил, что другого выхода у него нет: ведь феям было
велено никогда не показываться, и они должны были исчезнуть навсегда. Все
это произошло в очень неудачное для нас время: Жанна д'Арк лежала больная, в
горячке и почти без сознания. А что мы могли сделать, не обладая ни силой ее
убеждения, ни ее умом? Мы все прибежали к ее постели и закричали: "Очнись,
Жанна! Встань, нельзя терять ни минуты! Будь заступницей маленьких фей и
спаси их! Только ты одна можешь это сделать.
Но она лежала в бреду, не постигая ни смысла наших слов, ни глубины
нашего отчаяния. Так мы и ушли ни с чем, считая, что все погибло. Да, все
погибло, все и навсегда. Ведь прекрасные феи, верные друзья детей в течении
пяти столетий, должны были исчезнуть и никогда не появляться вновь.
Это был ужасный день для нас - день, когда отец Фронт совершил
богослужение под деревом и изгнал наших милых фей. Мы не могли носить по ним
траур, - нам бы этого не разрешили. Поэтому мы довольствовались маленькими
кусочками черных тряпок, повязав их себе на одежду в наименее заметных
местах. Но в своих сердцах мы носили глубокий траур: ведь сердца были нашей
собственностью, и никто не мог вторгнуться в них, чтобы помешать нам
оплакивать фей.
Величественное дерево - Волшебное дерево Бурлемона, как его красиво
называли, - никогда уже не было для нас тем, чем прежде, хотя все-таки
оставалось дорогим и родным. Оно дорого мне и теперь, когда я хожу туда один
раз в год, уже стариком, чтобы посидеть в тени его ветвей, вспомнить ушедших
из жизни сверстников моей юности, мысленно собрать их вокруг себя,
посмотреть сквозь слезы им в лица и дать волю сердечным порывам. О боже!..
Да и само место это претерпело со временем большие изменения. Оно
изменилось в двух отношениях: феи больше не покровительствовали роднику, и
он утратил свою прежнюю свежесть и прозрачность, а также более двух третей
своего объема; изгнанные прежде змеи и ядовитые насекомые вернулись и
размножились в таком количестве, что и сегодня являются бедствием.
Когда умная маленькая девочка Жанна поправилась, мы все поняли, как
дорого обошлась нам ее болезнь. Мы убедились в правдивости своих
предположений о том, что только она могла спасти фей. Узнав о случившемся,
Жанна страшно рассердилась. Трудно было поверить, что такое кроткое существо
способно на это. Она побежала прямо к отцу Фронту, вежливо поклонилась ему и
сказала:
- Феям приказано было исчезнуть, если они когда-нибудь покажутся людям.
Не так ли?
- Так, милая.
- А если кто-то чужой врывается к человеку в спальню среди ночи, когда
этот человек раздет, неужели вы будете настолько несправедливы, что скажете:
раздетый человек показывается людям?
- Конечно, нет. - Добрый священник казался несколько смущенным и,
отвечая, чувствовал себя неловко.
- Разве грех остается грехом, если он совершен непреднамеренно?
Отец Фронт всплеснул руками и воскликнул:
- Ах, дитя мое, я вижу теперь свою вину!
Он привлек ее к себе, приласкал, стараясь примириться с ней, но она
была в таком сильном возбуждении, что не могла сразу успокоиться, прильнула
лицом к его груди и, заливаясь слезами, сказала:
- В таком случае феи совсем не виновны - ведь у них не было злого
умысла. Они не знали, что кто-то проходит мимо. А поскольку эти крошечные
создания не могли постоять за себя и напомнить, что закон не должен карать
невиновных, а только злоумышленников, и так как у них не нашлось ни одного
друга, который бы вспомнил и сказал за них такую простую вещь, - за это их
навсегда лишили их жилища. Это несправедливо, слишком несправедливо.
Добрый старик еще крепче прижал ее к своей груди и сказал:
- Устами младенцев осуждаются неосторожные и легкомысленные. Да простит
мне господь, но я желал бы вернуть назад бедных малюток - ради тебя! И ради
себя также, потому что я был несправедлив. Ну, полно, не плачь- никто не
сочувствует твоему горю так, как я, твой бедный, старый друг. Не плачь же,
милая...
- Но я не могу удержаться: мне слишком больно. Ведь то, что вы сделали,
- не пустяк. Разве сожаление - достаточное наказание за такой проступок?
Отец Фронт отвернулся, иначе она обиделась бы, увидев на его лице улыбку.
- Ах ты, безжалостный, но праведный судья! - сказал он. - Нет, такого
наказания недостаточно. Я надену власяницу и посыплю пеплом голову. Ну, ты
до-вольна?
Рыдания Жанны стали утихать, вскоре она глянула ни старика сквозь слезы
и со свойственной ей простотой сказала:
- Да, этого будет достаточно. Это очистит вашу душу.
Отец Фронт, видимо, засмеялся бы снова, если бы вовремя не вспомнил,
что дал обещание, не особенно приятное, но требующее исполнения. Он встал и
подошел к очагу. Жанна наблюдала за ним с большим любопытством. Священник
взял горсть холодного пепла и уже было собрался посыпать им свою седую
старую голову, как вдруг его осенила другая мысль.
- Ты не откажешься помочь мне, милая?
- Чем же, святой отец?
Он опустился на колени, низко склонил перед ней голову и сказал:
- Возьми пепел и сама посыпь мне голову.
Этим дело, конечно, и кончилось. Победа была на стороне священника.
Легко себе представить, что лишь одна мысль о таком унижении старого
человека должна была поразить Жанну, как и всякого ребенка в селе. Она
бросилась к нему, упала рядом на колени и сказала: - Ах, это ужасно! Я даже
не знала, что значит надеть власяницу и посыпать голову пеплом. Пожалуйста,
встаньте, святой отец.
- Но я не могу, пока не буду прощен, Ты прощаешь меня?
- Я? Да ведь вы мне ничего плохого не сделали, святой отец. Вы сами
должны простить себя за несправедливость, допущенную в отношении бедных
маленьких фей. Встаньте, святой отец, прошу вас.
- В таком случае я попал в еще худшее положение, чем прежде. Я думал,
что должен заслужить твое прощение, а что касается моего собственного, то к
самому себе я не могу быть слишком снисходительным. Это мне не к лицу. Что
же мне делать? Придумай что-нибудь своей умной головкой.
Священник продолжал неподвижно стоять на коленях, несмотря на мольбу
Жанны. Она уже чуть было не расплакалась снова, как вдруг ей пришла в голову
спасительная мысль, - она схватила совок, обильно осыпала собственную голову
пеплом и, задыхаясь и кашляя, проговорила:
- Вот и все. Ну, встаньте же, святой отец! Старик, растроганный и
довольный, обнял, ее крепче.
- О, несравненное дитя! - сказал он. - Это приятное мученичество, а не
такое, каким его рисуют на картинах. В нем есть много прекрасного и
возвышенного. Я утверждаю это.
Затем он смахнул пепел с ее волос, помог ей вытереть лицо, шею и
привести себя в порядок. Он был опять в хорошем настроении, готовый
продолжать беседу. Он уселся в кресло, снова привлек к себе Жанну и сказал:
- Жанна, ты тоже имела обыкновение плести венки под Волшебным деревом с
другими детьми. Не так ли?
Это была его обычная манера. Когда отец Фронт собирался поставить меня
в тупик или поймать на чем-нибудь, он всегда начинал разговор таким мягким,
как будто безразличным тоном, обезоруживающим человека и незаметно толкающим
его в хитро расставленную ловушку, и человек идет, сам не зная, пока не
попадется. Это забавляло старика. Я знал, что он собирается теперь сделать
то же самое с Жанной.
- Да, святой отец, - ответила она на его вопрос.
- И ты вешала их на Дерево?
- Нет, святой отец.
- Почему же?
- Так, не хотела.
- Неужели не хотела?
- Да, святой отец.
- Что же ты делала с ними? - Я вешала их в церкви.
- Почему же ты не хотела вешать их на Дерево? - Потому что говорили,
будто феи сродни нечистой силе и оказывать им почести грешно.
- И ты верила в то, что оказывать им почести грешно?
- Да. Я думала, что это грешно.
- Значит, если оказывать им почести грешно и если они сродни нечистой
силе, то они могли быть опасны для тебя и для других детей. Не так ли?
- Думаю, что так. Да, именно так.
Он минуту размышлял. А я ждал, что ловушка вот-вот захлопнется, и не
ошибся.
- Значит, дело обстоит так, - продолжал он, - феи были существами
проклятыми, нечестивыми и опасными для детей. Так дай же мне убедительное
доказательство, милая, - если ты сможешь найти такое, - почему было
несправедливо подвергать их изгнанию и почему тебе так хочется спасти их?
Словом, какую ты видишь в этом потерю?
Как глупо было с его стороны говорить такие вещи и вредить самому себе!
Будь он мальчиком, я с досады надрал бы ему уши. До этого все шло хорошо, но
он придал разговору неумный, роковой оборот и этим испортил все дело. Какой
вред это могло причинить? Как будто он не знал особенностей характера Жанны
д'Арк. Как будто он не знал, что она меньше всего думала о личной выгоде. И
как он не мог понять такую простую вещь, что Жанна страдает и раздражается
больше всего именно тогда, когда видит, что кто-либо другой должен
пострадать? Получилось так, что он сам попался в расставленную им ловушку.
Не успел он закончить, как Жанна вспыхнула негодованием и, залившись
слезами, разразилась страстной речью, которая удивила старика, но не удивила
меня, так как я понимал, что своим неудачно выбранным доводом он взорвал
бомбу.
- Ах, святой отец, как вы можете так говорить? Скажите, кому
принадлежит Франция?
- Богу и королю.
- А не сатане?
- Что ты, дитя мое! Франция подвластна только всевышнему, и сатана не
владеет даже пядью ее земли.
- В таком случае, кто же дал приют этим бедным созданиям? Бог. Кто
покровительствовал им столько веков? Кто позволял им плясать и играть сотни
лет, не находя в этом ничего плохого? Бог. А кто пошел вразрез с волей
божьей, изгоняя их? Человек. Кто нарушил их безвредные занятия, дозволенные
самим богом, и изгнал этих бедных крошек из жилища, которое дал им сам бог в
своем милосердии и сострадании, посылая им дождь, росу и солнечный свет на
протяжении пяти столетий? Это было их жилище, их собственный дом, данный им
божьей милостью, и никто в мире не имел права отнять его у них. Они были
самыми дорогими, самыми верными друзьями детей, оказывали им приятные,
дружеские услуги за все эти пять долгих столетий и никогда не - причиняли им
ни малейшего зла. В свою очередь, и дети любили их, а теперь горюют о них, и
горе их безутешно. А что сделали дети, чтобы навлечь на себя такой жестокий
удар? Вы говорите, бедные феи могли быть опасными для детей? Да, но они
никогда такими не были, а что они могли быть опасными - это совсем не
доказательство. Сродни нечистой силе? И что с того? Ведь и феи имеют свои
права, а у детей тоже были свои права, и если бы не моя болезнь, то я бы
заступилась за фей и за детей, остановила бы вашу руку и спасла их. А
теперь... О, теперь все погибло! Все погибло, и ничему нельзя помочь!
Жанна выразила свое негодование по поводу того, что феям, как
существам, близким к нечистой силе, закрыт путь к спасению и что их следует
презирать и. ненавидеть. А ведь казалось бы, люди должны жалеть фей и делать
все возможное, чтобы заставить их забыть горькую участь, уготованную им
случайностью рождения, а не личной виной.
- Бедные крошки! - говорила она. - Если сердце человека способно жалеть
христианское дитя, то почему бы ему не пожалеть и вас, детей дьявола, в
тысячу раз более нуждающихся в этом?
Она отвернулась от священника Фронта и заплакала, зажав кулачками глаза
и топая в гневе ногами. Затем она выбежала из дома и исчезла, прежде чем мы
могли опомниться в этом потоке слов и водовороте страсти.
Отец Фронт, озадаченный и смущенный, наконец поднялся и долго стоял,
потирая ладонью лоб; потом он повернулся и медленно побрел в свою маленькую
рабочую комнату. Я слышал, как на ходу он смущенно бормотал:
- Ах, боже мой! Бедные деточки, бедные волшебницы! У всех нас есть свои
права. Об этом я и не подумал. Прости меня, господи, согрешил я, несчастный!
Услыхав это, я еще раз убедился в правильности своей прежней догадки:
он действительно сам попался в расставленную им ловушку. Да, именно так, вы
видите это. Лично мне это придало столько смелости, что я даже возмечтал
уличить его в чем-нибудь. Но, поразмыслив, я решил лучше не пробовать - не
моего ума это дело.