ГЛАВА I
 
    МАЛЬЧИШЕСКИЕ МЕЧТЫ

Когда я был мальчиком, у моих товарищей в нашем городишке на западном
берегу Миссисипи была одна неизменная честолюбивая мечта - поступить на
пароход. Обуревали нас и другие стремления, но они скоро проходили. Когда у
нас побывал цирк, мы загорелись желанием стать клоунами; после первого
появления в нашей местности негритянской бродячей труппы нам мучительно
хотелось испытать и такую жизнь; а иногда мы надеялись, что господь бог,
если только мы будем живы и будем хорошо вести себя, дозволит нам стать
пиратами. Но все эти увлечения постепенно проходили, и неизменной оставалась
только мечта попасть в состав пароходной команды.
Раз в день крикливо разукрашенный пароходик подходил снизу, из
Сент-Луиса, а другой сверху - из Киокака. До этих событий день был наполнен
чудесным ожиданием, а потом становился пустым и скучным. Да и не только
мальчишки, - весь поселок чувствовал это. И сейчас, много лет спустя, я
представляю себе те далекие времена совершенно живо: белый городок дремлет
под утренним летним солнцем; пустынные или почти пустые улицы; один-два
приказчика сидят у дверей лавок на Уотер-стрит; их плетеные стулья
прислонены к стене, подбородки опущены на грудь, шляпы нахлобучены. Они
спят, а около них лежат грудой стружки с палочек: ясно видно, какая работа
утомила их; свинья с выводком поросят бродит по тротуару и с успехом
промышляет арбузными корками и семечками; небольшие штабеля товаров одиноко
лежат у края пристани, кучи полозьев для спуска грузов на пароходы навалены
у откоса выложенного камнем причала, и в тени их спит вонючий городской
пьяница. Несколько плотов стоят здесь же, но некому слушать, как мирно
плещутся о них волны. Огромная Миссисипи, величавая, великолепная Миссисипи,
в милю шириной, катит свои воды, сверкая на солнце; на другом берегу -
густой лес. Два мыса - и сверху и снизу по течению - замыкают зеркало реки,
превращая ее в озеро, тихое, сверкающее и пустынное. Но вот над одним из
отдаленных мысов появляется струйка темного дыма; тотчас же негр-возчик,
знаменитый своим острым зрением и громовым голосом, подымает крик: "Пароход
иде-еет!" - и все меняется! Городской пьяница начинает шевелиться,
приказчики просыпаются, разносится дикий грохот тележек, из каждой лавки, из
каждого дома высыпают люди, и мертвый город вмиг оживает и приходит в
движение. Подводы, тележки, мужчины, мальчишки несутся со всех концов к
общему центру - к пристани. И, собравшись там, все всматриваются в
приближающееся судно, будто это чудо, которое они видят впервые. И
действительно, на пароход приятно смотреть. Длинный и остроносый, он изящен
и аккуратен. У него две высокие вычурные трубы, и между ними висит золоченая
эмблема. Нарядная лоцманская рубка, вся застекленная, с золочеными
украшениями, возвышается за ними над верхней палубой. Кожухи над колесами
пышно расписаны, и золотые лучи расходятся над названием парохода. Все три
палубы окружены белыми чистыми поручнями; гордо вьется флаг на флагштоке;
двери топок открыты, и из них бойко пышет пламя. На верхней палубе черно от
пассажиров; капитан стоит у большого колокола, спокойный и внушительный,
предмет всеобщей зависти; из труб валят, расплываясь, огромные клубы
черного-пречерного дыма - нарочитая роскошь, достигаемая посредством
нескольких поленьев смолистой сосны, подброшенных в топку перед самым
приходом в город; команда собралась на баке, широкие сходни выступают далеко
за борт, и палубный матрос, на зависть всем, живописно стоит на самом их
конце, держа свернутый канат. Пар с визгом устремляется через
предохранительный клапан; капитан поднимает руку, колокол звонит, колеса
останавливаются, затем дают задний ход, пеной взбивая воду, и пароход
замирает у пристани. Сразу начинается та суматоха, которая бывает, когда
высадка и посадка, погрузка и выгрузка производятся одновременно. А каким
ревом, какой руганью помогают матросы этой суматохе! Через десять минут
пароход опять в пути, флаг спущен и черный дым не валит из труб. Еще десять
минут - и город затихает, а городской пьяница снова крепко засыпает у груды
полозьев.
Отец мой был мировым судьей, и я считал, что он властен над жизнью и
смертью всех людей и может повесить любого, кто его обидит. В общем, это и
меня достаточно возвышало, но все-таки желание попасть на пароход вечно
томило меня. Сначала я хотел быть юнгой, чтобы можно было выскочить на
палубу в белом переднике и стряхнуть за борт скатерть с той стороны, с
которой меня могли увидеть все старые друзья; потом меня больше стала
привлекать роль того палубного матроса, который стоял на сходнях со
свернутым канатом, потому что он особенно бросался в глаза. Но все это были
только мечты - слишком прекрасные, чтобы стать реальными. Как-то один из
наших мальчиков исчез. О нем долго ничего не было слышно. И вдруг он
вернулся учеником механика, "подручным" на пароходе! Это событие
окончательно подорвало мою веру в то, чему нас учили в воскресной школе.
Ведь этот мальчишка был весьма неблагочестив, не мне чета; и вот он
оказывается вознесенным на вершину славы, в то время как я пребываю в печали
и безвестности. В своем величии этот парень был совершенно лишен
великодушия. Он всегда припасал какой-нибудь ржавый болт, чтобы чистить его
именно тогда, когда судно стояло в нашем городке, и тер его, усевшись у
поручней, - там, где мы все могли его созерцать, завидовать ему и ненавидеть
его. А когда пароход становился на отстой, парень приходил домой и
разгуливал в самом промасленном, самом грязном своем платье, чтобы никто не
забывал, что он служит на пароходе. В разговоре он постоянно ввертывал
пароходные термины, притворяясь, будто до такой степени привык к ним, что
забывает, как они непонятны для людей обыкновенных. Он с таким
непринужденным видом говорил о "бакборте" лошади, что мы невольно проклинали
его. Он всегда говорил о Сент-Луисе, как старожил, иногда мимоходом
упоминая, как он "проходил по Четвертой улице" или "шел мимо Клуба
плантаторов". Рассказывая о каком-то пожаре, когда он здорово поработал
насосом на старухе "Миссури", он начинал завираться до того, что высчитывал,
сколько примерно городов, величиной с наш, сгорело в тот день. Из наших
мальчиков двое или трое считались выдающимися личностями, так как они один
раз побывали в Сент-Луисе и имели смутное представление о тамошних чудесах;
но дни их славы кончились. Они погружались в робкое молчание и ловко
смывались, когда приближался бесцеремонный и безжалостный ученик механика. У
этого парня бывали деньги, и волосы его лоснились от помады; он носил
дешевые серебряные часы на броской медной цепочке, кожаный пояс и ходил без
подтяжек. Если когда-либо существовал человек, которым искренне восхищались
и которого притом ненавидели его товарищи, то это был именно этот юнец. Ни
одна девушка не могла устоять перед его чарами. Он затмевал всех ребят
городка. Когда его пароход наконец взорвался, мы все почувствовали такое
спокойствие и удовлетворение, какого не знали уже давным-давно.
Но когда он на следующей неделе вернулся домой, живой и знаменитый, в
ореоле героя, и появился в церкви, весь исцарапанный и перевязанный, и все
на него глазели с восхищением, мы решили, что пристрастие провидения к этому
недостойному гаду достигло такой степени, что уже само провидение подлежит
нашей критике.
Карьера этого человека могла дать только один результат, что вскоре и
обнаружилось. Мальчики один за другим стали уходить на реку. Сын священника
стал механиком, сыновья доктора и почтмейстера - пароходными кассирами, сын
оптовика-виноторговца сделался буфетчиком на пароходе, а четверо сыновей
самого крупного торговца и два сына судьи округа стали лоцманами. Положение
лоцмана было самым блестящим. Лоцман даже в те времена, когда оклады были
мизерными, получал царское жалованье - от ста пятидесяти до двухсот
пятидесяти долларов в месяц, без вычетов за стол. Его двухмесячный оклад
равнялся годовому жалованью пастора. И вот, некоторые из нас были просто
безутешны. Мы не могли устроиться работать на реке, вернее - наши родители
не пускали нас.
В конце концов я просто убежал. Я сказал себе, что ни за что не вернусь
домой, пока не стану лоцманом и не смогу вернуться озаренный славой. Но мне
это как-то не удавалось. Я робко пробирался на палубы пароходов, которые бок
о бок, как сардинки, стояли у длинных причалов Сент-Луиса, и очень смиренно
спрашивал, как я могу поговорить с лоцманом; но встречали меня очень
неприветливо, и я выслушивал довольно резкие ответы судовых клерков и
помощников капитана. Приходилось до поры до времени терпеть такое обращение,
но я успокаивал себя мечтами о том, как я стану прославленным и уважаемым
лоцманом и у меня будет столько денег, что я смогу убить нескольких
помощников и клерков и откупиться за это деньгами.


Прошло несколько месяцев, и надежды мои поневоле мало-помалу угасли. Я
видел, что все мои честолюбивые замыслы пошли прахом. Но возвращаться домой
было стыдно. Я жил в Цинциннати и вырабатывал план новой карьеры. Я читал
отчет о последнем исследовании реки Амазонки экспедицией, посланной по
заданию нашего правительства. Там говорилось, что экспедиция из-за всяческих
трудностей не вполне обследовала местность, расположенную в верховьях реки,
примерно за четыре тысячи миль от ее устья.
Только тысяча пятьсот миль отделяли Цинциннати от Нового Орлеана, где
я, без сомнения, мог попасть на подходящий корабль. У меня оставалось
тридцать долларов: я решил завершить исследование Амазонки. Раздумывать
дольше я не стал. Детали всегда были моим слабым местом. Я уложил чемодан и
взял билет на допотопную посудину под названием "Поль Джонс", отправлявшуюся
в Новый Орлеан. За шестнадцать долларов ветхая и потускневшая роскошь
"салона" была предоставлена мне почти что в единоличное пользование, так как
пароходу нечем было привлечь внимание более рассудительных путешественников.
Когда мы наконец пустились в путь и поползли вниз по широкой Огайо, я
почувствовал себя в корне обновленным и стал предметом собственного
восхищения. Я - путешественник! Никогда еще ли у одного слова не было такого
чудесного привкуса! Меня охватило восторженное чувство человека,
отправляющегося в таинственные страны, в далекие края; я испытывал подъем,
какого с тех пор не запомню. Я был в таком приподнятом настроении, что все
низменные чувства исчезли, и я с моих высот жалел тех, кто не путешествовал,
сочувствуя им и почти не презирая их. Но все же на остановках у поселков и
сплавных затонов я непременно стоял вразвалку у поручней нижней палубы,
наслаждаясь завистью деревенских мальчишек на берегу. Если мне казалось, что
они меня не замечают, я начинал чихать, чтобы привлечь их внимание, или
занимал такую позицию, откуда им невозможно было не видеть меня. И как
только я замечал, что они на меня смотрят, я начинал зевать и потягиваться,
всячески показывая, до чего надоело мне путешествовать.
Я ходил все время без шляпы и выбирал места, где мог подвергаться
действию ветра и солнца: мне очень хотелось стать бронзовым и обветренным,
как старый путешественник. И уже к концу второго дня я испытал радость,
наполнившую мое сердце живейшей благодарностью: я увидел, что кожа на моей
шее и на руках стала лупиться и шелушиться. О, если бы наши девочки и
мальчики видели меня сейчас!
Мы пришли в Луисвилл в срок - по крайней мере подошли к нему довольно
близко, ибо крепко и основательно застряли на камнях среди реки и просидели
там четыре дня. Я уже начал чувствовать себя членом семьи на пароходе,
чем-то вроде малолетнего сына капитана и младшего брата команды. Невозможно
выразить, как я гордился своим величием, как росло и крепло во мне горячее
чувство к этим людям. Откуда мне было знать, до какой степени гордые
пароходчики презирают такого рода чувства у обитателей суши! Особенно я
мечтал, чтобы на меня обратил хоть чуточку внимания рослый и вспыльчивый
помощник капитана, и я все время был наготове, чтобы оказать ему
какую-нибудь услугу. Наконец миг настал. На баке шла суета и беготня - там
устанавливали новую подъемную стрелу, и я пошел туда и путался у всех под
ногами, вернее - старался не путаться. Когда помощник, ни к кому,
собственно, не обращаясь, вдруг прогремел, чтобы принесли ему ворот, я
подскочил и сказал: "Скажите мне, где он лежит, - я сейчас принесу".
Если бы тряпичник предложил выполнить дипломатическое поручение
императора всероссийского, тот, наверно, удивился бы меньше, чем старший
помощник. Он даже ругаться перестал. Он остановился и выпучил на меня глаза.
Прошло не меньше десяти секунд, прежде чем он опомнился. Затем он
выразительно сказал: "Ну и чертовщина, будь я проклят!.." - и вернулся к
своему делу с видом человека, который столкнулся с задачей абсолютно
неразрешимой.
Я тихо смылся и остаток дня провел в полном одиночестве. Я не пошел
обедать и воздерживался от ужина, покуда остальные не кончили. Я уже больше
не чувствовал себя членом пароходной семьи, как раньше. Но бодрость
постепенно вернулась ко мне, когда мы снова двинулись вниз по течению. Мне
было жаль, что я так ненавидел помощника, так как нельзя было человеку
(особенно молодому) не восхищаться им. Он был громадного роста и
мускулистый, с лицом, сплошь заросшим бородой и усами. На правой руке у него
были вытатуированы красная женщина и синяя, а между ними - синий якорь с
красным канатом. По части ругани он был велик и неподражаем. Когда он
принимал груз на пристани, я всегда старался поместиться так, чтобы видеть и
слышать его. Он был преисполнен величием своего положения и старался дать
почувствовать это всему миру. Самый простой его приказ уподоблялся вспышке
молнии, за которой следовал раскатистый гром ругани. Невольно я сравнивал
приказание, отданное простым человеком на суше, с командой помощника. Если
бы сухопутный человек захотел передвинуть сходни немного подальше, он сказал
бы: "Ну-ка, Джон, или Уильям, передвинь-ка, пожалуйста, эту доску!" Но
поставьте на его место помощника капитана, и он наверняка заорет: "Эй, там,
двиньте-ка эту доску! Живее! Чего копаетесь? Да беритесь же! Ну, чего еще?
Назад, наз-ад! Оглохли, что ли? Разнеси тебя вдребезги! Ты, что, спать на
ней, что ли, собираешься? Подымай, подымай, слышишь? Ты, что же, хочешь ее
свалить совсем? Куда тебя несет с этой бочкой? Убери ее, убери, говорят
тебе, пока я тебя не заставил ее слопать, распроклятый ты недоносок
заморенной черепахи! Ублюдок хромой клячи от катафалка!"
О, как мне хотелось тоже уметь так орать!
Когда острота моего столкновения со вторым помощником немного
смягчилась, я робко попытался наладить отношения с самым скромным из всей
команды - с ночным вахтенным. Сначала он свысока встречал мои попытки, но я
рискнул поднести ему новую глиняную трубку, - и это его примирило со мной.
Он разрешил мне сидеть с ним у большого колокола на верхней палубе и
понемногу разговорился. Он просто не в силах был устоять: с таким обожанием
ловил я каждое его слово, так откровенно показывал, до чего я польщен его
вниманием! Он называл мне смутно видневшиеся мысы и туманные острова, когда
мы скользили мимо них в торжественном молчании ночи под мигающими звездами,
и мало-помалу стал рассказывать о себе. Он был чересчур сентиментален для
старика с окладом в шесть долларов в неделю - или, вернее, показался бы
таким человеку постарше меня. Но я впивал его слова с жадностью и с такой
верой, которая могла бы сдвинуть горы, если бы знать, как это делается. Что
мне было до того, что он грязен и оборван, что от него несло джином? Какое
мне дело, что речь его безграмотна, обороты нелепы, а ругань до того
неизобретательна, что не уснащала рассказа, а портила его. Он был человек
обиженный, человек, повидавший горя, - и этого мне было достаточно. Когда он
рассказывал свою жалобную повесть, слезы его капали на фонарь, который он
держал на коленях, и я тоже плакал от сочувствия. Он говорил, что он сын
английского дворянина, не то графа, не то олдермена, - точно он не помнил,
но предполагал, что родитель его был и тем и другим; этот отец-дворянин
обожал его, зато мать ненавидела с колыбели; вот почему, когда он был еще
совсем маленьким, его послали в один из "этих самых старых, самых старинных
колледжев", - он точно не помнил, в какой именно; я вот, когда отец умер,
мать захватила все имущество и, как он выразился, "вытряхнула" его. После
того как это случилось, его знакомые дворяне употребили все свое влияние,
чтобы устроить его судовым фельдшером; и вот тут-то мой вахтенный, не
считаясь с такими пустяками, как место и время, пустился в рассказ,
изобиловавший самыми невероятными приключениями. В этом повествовании было
столько кровавых дел, столько спасений от неминуемой гибели и столько
увлекательных, но часто нечаянных подлостей, что я сидел онемевший, дрожа,
изумляясь и преклоняясь.
Тяжело и больно было обнаружить потом, что это был низкопробный,
грубый, невежественный, слезливый и глупый враль, уроженец иллинойсской
глуши, никогда и нигде не бывавший, лишь начитавшийся бульварных романов; он
приписывал себе разные приключения и впоследствии из всей этой чуши сплел
свою историю и так часто рассказывал ее всяким юнцам вроде меня, что сам в
нее поверил.