Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 68 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/modules/static.php on line 145 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 60 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/perg3/public_html/mark-twain.ru/engine/classes/templates.class.php on line 64 марк твен романы
ГЛАВА V
 
  ПРОМЕРЫ. ЧТО НУЖНО ЛОЦМАНУ

Когда уровень реки очень низок и пароход загружен на полную осадку,
чуть ли не касаясь дна реки, - а это часто случалось в старину, - надо быть
страшно осторожным при проводке. Нам приходилось промерять огромное
количество особо скверных мест почти в каждый рейс, когда уровень воды был
очень невысок.
Промеры делают так. Пароход отходит от берега, как раз не доходя
мелководья; свободный лоцман берет своего "щенка" - подручного или рулевого
- и отборную команду (а иногда и старшего помощника), садится в ялик, - если
только у парохода нет такой роскоши, как специально оборудованный вельбот
для промеров, - и отправляется искать наилучший фарватер, а лоцман,
находящийся на вахте, следит в подзорную трубу за его передвижением, иногда
помогая сигнальными гудками парохода, обозначающими: "Ищи выше!", "Ищи
ниже!", потому что поверхность воды, как и картина, написанная маслом,
гораздо яснее и понятнее, если рассматривать ее с некоторого расстояния, а
не вплотную. Однако сигнальные гудки редко бывают нужны; пожалуй, что и
никогда, за исключением тех случаев, когда ветер мешает разглядеть на водной
поверхности рябь, по которой можно многое узнать. Когда ялик доходит до
мелкого места, ход убавляют, лоцман начинает промерять глубину шестом в
десять - двенадцать футов длиной, а рулевой слушает команду "Держи на
штирборт", "Лечь на бакборт", "Так держать".
Когда промеры указывают, что ялик дошел до самого мелкого места,
подается команда: "Суши весла!" Гребцы перестают грести, и ялик идет по
течению. Следующая команда: "Готовь буек!" В тот момент, когда проходят
самое мелкое место, лоцман отдает приказ: "Пошел буй!" - и буй летит через
борт. Если лоцман недоволен, он снова промеряет это место; если он находит
лучшее место выше или ниже, он переносит буй туда. И когда он наконец
удовлетворен, он отдает команду, и все гребцы вертикально подымают весла;
трель пароходного свистка дает знать, что сигнал замечен; тогда гребцы
налегают на весла и ставят лодку рядом с буем, пароход осторожно ползет
прямо на буй, собирает силы для предстоящей борьбы, в критический момент
сразу дает полный пар, скрипя и качаясь идет мимо буя через песок и выходит
на глубокую воду. А иногда и не выходит, иногда он "садится и сидит". Тогда
приходится тратить несколько часов (или дней), чтобы сняться с мели.
Иногда буй вообще не ставится, и ялик плывет впереди, выбирая лучший
фарватер, а пароход идет за ним следом. Промеры часто дело веселое и
волнующее, особенно в хороший летний день или бурную ночь. Зато зимой холод
и опасность портят всю прелесть этой работы.
Буй представляет собой обыкновенную доску в четыре-пять футов длиной, с
отогнутым вверх концом; он похож на перевернутую школьную скамью, у которой
убрана одна подставка, а другая осталась. Буй устанавливается на самом
мелком месте при помощи веревки, к концу которой привязан тяжелый камень.
Если бы не загнутый кверху конец, течение затягивало бы его под воду. Ночью
бумажный фонарик со свечой внутри прикрепляется к верхушке буя, и можно
видеть за милю, а то и дальше, как мерцает маленькая искорка в пустынном
мраке.
Ничто не доставляет такой радости "щенку" - ученику, - как возможность
выйти на промеры. Это похоже на настоящее приключение и часто даже связано с
опасностью. Но это выглядит так шикарно, так мужественно, когда сидишь на
руле и правишь быстрым яликом; так прекрасны стремительные взлеты лодки,
когда команда старых, опытных гребцов всю душу вкладывает во взмахи весел;
чудесно смотреть, как белая пена расходится из-под форштевня, и музыкой
звучит журчание воды. Восхитительно весело летом лететь по свежей водной
глади, когда вереницы крохотных волн пляшут на солнце. А какую гордость
чувствует "щенок", когда ему удается командовать! Часто лоцман просто
говорит: "Дать ход!" - и предоставляет остальное ученику; и уж тот сразу
подает команду самым суровым голосом: "Эй, табань!", "Лево на борт!",
"Навались левая! Веселей, ребята!" И еще по одной причине любит ученик
ходить на промеры: пассажиры глядят на вельбот со всепоглощающим интересом,
если дело происходит днем; а ночью они так же внимательно следят, как фонарь
вельбота скользит в темноте и исчезает вдали.
В один из рейсов хорошенькая девушка лет шестнадцати проводила все
время в нашей рубке и с утра до вечера просиживала у нас вместе с дядей и
теткой. Я в нее влюбился. Влюбился и Том, "щенок" мистера Т. Мы с Томом до
тех пор были закадычными друзьями, но тут в наши отношения вкрался холодок.
Я рассказывал девушке всякие свои приключения на реке и рисовал себя чуть ли
не героем. Том тоже старался изобразить из себя героя, и ему это до
известной степени удавалось, но у него была привычка все страшно
приукрашивать. Однако добродетель всегда вознаграждается, и поэтому я в этом
состязании был хоть чуточку да впереди. И тут как раз подвернулся случай,
суливший мне славу: лоцманы решили проверить фарватер у протоки "Двадцать
один". Это должно было произойти часов в девять-десять вечера, когда
пассажиры еще не ложатся спать. На вахте стоял мистер Т., поэтому на промер
шел мой начальник. У нас был очаровательный вельбот - длинный, стройный,
грациозный, быстрый, как борзая; его скамьи были обиты мягким; двенадцать
гребцов сидели на веслах; одного из помощников всегда посылали на нем
передавать приказания команде, - на нашем пароходе любили, чтобы все было
"по форме".
Мы отошли у берега ниже протоки "Двадцать один" и стали готовиться.
Ночь была скверная, и река в этом месте была так широка, что непривычному
глазу сухопутной крысы не удалось бы различить в таком тумане
противоположный берег. Пассажиры были оживлены и заинтересованы; словом, все
складывалось как нельзя лучше. Когда я, торопясь, проходил через машинное
отделение, живописно облаченный в штормовую робу, я встретил Тома и не смог
удержаться от гаденького замечания:
- Наверно, рад, что не тебе сейчас выходить?
Том уже прошел, но тут повернулся и сказал:
- Вот за это ступай сам за футштоком. Я как раз собирался принести его,
но теперь ты хоть провались ко всем чертям, а я не пойду!
- А кто тебя просит? Я, что ли? Футшток уже в лодке!
- Нет его там. Его перекрашивали, и он дня два как сохнет над дамской
каютой.
Я полетел назад и только подбежал к группе оживленных любопытных дам,
как услышал команду:
- Отваливай!
Я обернулся и увидел, что красивый вельбот идет полным ходом и
бессовестный Том уже сидит на руле, а мой начальник - рядом с тем футштоком,
за которым я, как дурак, бегал. И тут молоденькая девушка говорит мне:
- Ах, как страшно плыть на такой маленькой лодке в такую ночь! Как вы
думаете, это очень опасно?
Лучше бы меня пронзили кинжалом! Злой, как собака, я ушел помогать в
лоцманской рубке. Постепенно огонек лодки стал исчезать, а через некоторое
время крохотная искорка замерцала на поверхности реки, в миле от нас. Мистер
Т. дал свисток, оповещая, что он видит буй, вывел пароход и пошел на
искорку. Мы шли полным ходом, потом стравили пар и осторожно стали скользить
по направлению к огоньку. Вдруг мистер Т. воскликнул:
- Ого, фонарь на буйке погас!
Он звонком остановил машину. Через несколько минут он сказал:
- Что такое? Вон он снова!
И, опять позвонив, он дал сигнал лотовым. Понемногу вода стала
мельчать, потом - снова глубоко! Мистер Т. проворчал:
- Ни черта не понимаю! Похоже, что буй оторвался. Что-то уж слишком он
ушел влево. Ну, ничего, все-таки спокойней всего идти на него.
И вот в непроницаемой тьме мы поползли на этот свет. И в тот момент,
как наш форштевень навис над огоньком, мистер Т., схватив сигнальные тросы,
затрезвонил изо всех сил и крикнул:
- Клянусь, это наш вельбот!
Волнение, крики, потом - тишина. И вдруг - страшный скрип и треск...
- Пропали! - крикнул мистер Т. - Колесо измололо вельбот! В щепки!
Скорее беги! Смотри, кого убило!
В мгновение ока я был на верхней палубе. Мой начальник, третий помощник
и почти все люди были целы. Они заметили опасность, когда уже нельзя было
свернуть с пути, и поэтому к моменту, когда большие кожухи колес нависли над
ними, они сумели подготовиться и знали, что делать: по команде моего
начальника они в этот миг прыгнули, ухватились за кожухи и были втащены на
палубу. В следующую минуту вельбот отлетел к колесу, и оно разнесло его
вдребезги. Двух матросов и Тома недоставало, - эта новость молниеносно
разнеслась по пароходу.
Пассажиры столпились на шкафуте, и дамы, бледные, с ужасом в глазах,
говорили дрожащими голосами о страшной катастрофе. И каждую минуту я слышал:
- Бедные люди! Бедный, бедный мальчик!
Ялик с гребцами был к тому времени уже спущен и ушел на поиски. Вдруг
слева послышался слабый крик. А ялик исчез, повернув в обратную сторону.
Половина людей бросилась к левому борту, чтобы подбодрить плывущего; другая
- к правому, чтобы звать ялик обратно. Судя по голосу, пловец приближался к
пароходу, но кому-то показалось, что его голос слабел и слабел. Все
столпились у поручней нижней палубы и, наклонившись, старались разглядеть
что-нибудь в темноте. При каждом слабеющем крике слышались невольные
возгласы:
- Ах, несчастный! Бедняга! Неужели нельзя спасти его?
Но голос звучал все ближе и вдруг храбро крикнул:
- Я доплыву, давайте конец!
Какое громовое "ура" встретило эти слова!
Старший помощник, освещенный факелами, стал со свернутым концом у
борта, и команда окружила его. Через миг в круге света показалось лицо
пловца, а еще через миг сам он был втянут на борт, мокрый и обессиленный,
под несмолкаемое "ура". Это был этот чертов Том!
Команда ялика все кругом обыскала и не нашла даже следов двоих
матросов. Очевидно, им просто не удалось схватиться за кожух, они упали
назад, и ударом колеса их убило на месте. А Том даже не прыгнул на кожух -
он прямо бросился вниз головой в реку и нырнул под колесо. Это были сущие
пустяки. Я мог бы легко проделать то же самое; я так и заявил, но никто не
обратил внимания на мои слова, и вокруг этого осла поднялась такая суматоха,
будто он и в самом деле совершил что-то великое. Девчонка в течение всего
рейса не могла налюбоваться на своего жалкого "героя"; мне-то, конечно, было
наплевать: я ее давно возненавидел.
А вот каким образом мы спутали фонарь вельбота с фонариком буйка: мой
начальник рассказывал, что, после того как буй был установлен, он отошел и
следил за ним, пока ему не показалось, что тот стоит крепко; тогда он
остановился ярдов на сто ниже буйка, в стороне от курса, по которому должен
был идти пароход, и, развернув вельбот вверх по течению, стал ждать. Ждать
пришлось порядочно, он разговорился со старшим помощником; когда ему
показалось, что пароходу пора уже быть на перекате, он посмотрел вперед и
увидел, что буйка нет, но, предположив, что пароход уже прошел, продолжал
разговаривать; потом заметил, что пароход идет прямо на вельбот; но так и
должно было быть: пароход должен был подойти совсем близко, чтобы было
удобнее взять его на борт. Начальник полагал до самого последнего момента,
что судно застопорит ход; и вдруг понял, что пароход идет на них, принимая
их фонарь за огонек буйка; тогда он скомандовал: "К прыжку на кожух
приготовьсь!" - и в следующее мгновение они прыгнули.


Но я отвлекся от того, о чем собрался писать, а я хотел еще полнее, чем
в предыдущих главах, рассказать об особых требованиях лоцманской науки.
Прежде всего, есть одна способность, которую лоцман должен в себе
непрестанно воспитывать, пока она не достигнет абсолютного совершенства. Да,
именно совершенства. Эта способность - память. Он не должен допускать, чтобы
ему казалось то или иное, он все должен знать наверняка, потому что
судовождение - одна из точнейших наук. С каким презрением смотрели в те
времена на лоцмана, который решался употреблять в разговоре неубедительное
"я полагаю" вместо безапелляционного "я знаю!". Нелегко себе представить,
какое это огромное дело - знать каждую пустячную мелочь на протяжении всех
тысячи двухсот миль реки, и знать с абсолютной точностью. Если вы выберете
самую длинную улицу в Нью-Йорке и исходите ее вдоль и поперек, терпеливо
запоминая все ее приметы, и будете знать наизусть каждый дом, окно, дверь,
фонарный столб и вывеску - словом, все до последней мелочи; если вы будете
знать все это так точно, чтобы сразу сказать, что перед вами, когда вас
наугад поставят где-нибудь посреди этой улицы в чернильно-темную ночь, - то
вы сможете составить себе некоторое представление о количестве и точности
сведений, которые накопил лоцман, держащий в памяти всю реку Миссисипи. А
если вы, продолжая знакомиться с улицей, изучите каждый перекресток, вид,
размер и расположение каждой тумбы на перекрестках этой улицы; изучите,
сколько бывает грязи, когда и какой глубины в разнообразнейших местах этой
улицы, - вы составите себе представление о том, что должен знать лоцман,
чтобы вести пароход по Миссисипи без аварий. А потом, если вы займетесь хотя
бы половиной всех вывесок на этой улице и, ежемесячно перемещая их, все-таки
ухитритесь узнавать их на новом месте в темные ночи, всегда следя за этими
изменениями и не делая ошибок, - вы поймете, какой безукоризненной памяти
требует от лоцмана коварная Миссисипи.
Я считаю, что память лоцмана - одно из самых изумительных явлений на
свете. Знать на память Ветхий и Новый завет и уметь без запинки читать их
наизусть с начала до конца, или с конца до начала, или же с любого места
книги процитировать наизусть вперед и назад любой стих и ни разу не сбиться
и не сделать ошибки - это не такой уж фантастический запас знаний, не такая
уж необычайная виртуозность по сравнению с запасом знаний лоцмана и с его
виртуозной способностью маневрировать ими. Я нарочно привожу такое сравнение
и считаю, что ничуть не преувеличиваю. Многие скажут, что сравнение взято
слишком сильное, - многие, но только не лоцманы.
А как легко, как непринужденно работает память лоцмана! Как спокойно и
без напряжения, как бессознательно пополняет она обширные склады сведений
час за часом, изо дня в день, - и никогда ничего не теряет, ничего не
выбрасывает из этого ценного запаса. Возьмем пример. Пусть лотовый кричит:
"Два с половиной, два с половиной, два с половиной!" - пока эти возгласы не
станут монотонными, как тиканье часов; пусть в это время идет разговор и
лоцман принимает в нем участие и сознательно уже не слушает лотового; и
посреди бесконечных выкриков "Два с половиной" лотовый хотя бы раз, ничуть
не повышая голоса, крикнет: "Два с четвертью" и снова затвердит свои "Два с
половиной", как раньше, - через две-три недели лоцман точно опишет вам,
какое положение пароход занимал на реке, когда крикнули "Два с четвертью", и
даст вам такое количество опознавательных знаков и прямо по носу, и по
корме, и по бортам, что вы сами легко смогли бы поставить судно на указанное
место. Выкрик "Два с четвертью" совершенно не отвлек его мысли от разговора,
но его натренированная память мгновенно запечатлела все направления,
отметила изменение глубины и усвоила все важнейшие детали для будущих
справок совершенно без участия его сознания. Если бы вы шли с товарищем и
разговаривали, а другой в это время, идя рядом, повторял бы без конца
монотонно звук "А" квартала два подряд, а потом вдруг вставил бы "Р", вот
так: А. А. А. А. А. А. А. Р. А. А. и так дальше, и на "Р" не сделал бы
никакого ударения, - вы бы, конечно, не смогли через две-три недели
вспомнить, что он произнес "Р", и не смогли бы рассказать, мимо каких
предметов вы проходили, когда он произнес это "Р". Но вы бы могли это
сделать, если бы терпеливо и тщательно упражняли свою память так, чтобы это
делалось автоматически.
Наделите человека достаточно хорошей памятью, и лоцманское дело
разовьет ее до совершенно колоссальных размеров. Но... только в той области,
в которой она ежедневно тренируется. Придет время, когда человек невольно
будет замечать приметы и промеры, а его память удерживать все замеченное,
как в тисках. Но спросите этого самого человека днем, что он ел за
завтраком, и - десять шансов против одного, что он не сможет вам ответить.
Удивительные вещи можно сделать с человеческой памятью, если посвятить ее
одной какой-нибудь отрасли!
В те дни, когда на Миссури высоко поднялись оклады, мой начальник,
мистер Б., отправился туда и изучил этот тысячемильный поток с такой
легкостью и быстротой, что просто поразительно. Ему стоило только посмотреть
каждый перегон один раз днем и один раз ночью - и его подготовка оказалась
настолько законченной, что он получил свидетельство "дневного" лоцмана; еще
через несколько рейсов он получил уже свидетельство полноправного лоцмана -
стал водить пароходы и днем и ночью, - и был при этом лоцманом первого
класса.
Мистер Б. временно устроил меня рулевым к одному лоцману, чья
необыкновенная память была для меня предметом постоянного изумления. Но
память его была врожденной, а не натренированной. Кто-нибудь, например,
упомянет чье-либо имя, и немедленно вмешивается мистер Дж.:
- А-а, я его знал! Такой рыжеволосый малый с бледным лицом и с
маленьким шрамом на шее, похожим на занозу. Он всего шесть месяцев служил на
Юге. Это было тринадцать лет назад. Я с ним плавал. В верховьях вода стояла
на уровне пяти футов; "Генри Блэк" сел на мель у Тауэровского острова,
потому что имел осадку четыре с полов, иной; "Джордж Эллиот" сломал руль о
затонувший "Санфлауэр"...
- Как, да ведь "Санфлауэр" затонул только...
- Я-то знаю, когда он затонул: ровно на три года раньше, второго
декабря; Эза Гарди был капитаном, а его брат Джон - помощником; то был
первый его рейс на этом судне; Том Джонс рассказывал мне про все это неделю
спустя, в Новом Орлеане; он был старшим помощником на "Санфлауэре". Капитан
Гарди ранил гвоздем ногу шестого июля следующего года и пятнадцатого - умер
от столбняка. А брат его Джон умер через два года, третьего марта, от рожи.
Я этих Гарди и не видел никогда, - они плавали на реке Аллегани, но те, кто
их знал, рассказывали мне их историю. Говорили, что этот капитан Гарди и
зиму и лето носил бумажные носки; первую его жену звали Джейн Шук, - она
была родом из Новой Англии; а вторая умерла в сумасшедшем доме. У нее
безумие было наследственное. Сама она была урожденная Хортон из Лексингтона,
штат Кентукки.
И вот так, часами, этот человек работал языком. Он не способен был
забыть хоть что-нибудь. Это было для него просто невозможно. Самые ничтожные
мелочи хранились в его мозгу в течение многих лет отчетливо и ясно, как если
бы это были самые интересные события. У него была не только лоцманская
память; она охватывала все на свете. Если он начинал рассказывать о
пустячном письме, полученном семь лет назад, вы могли быть уверены, что он
процитирует его целиком на память. После чего, не замечая, что он
отклоняется от основной темы разговора, он почти всегда мимоходом вдавался в
длиннейший и подробнейший пересказ биографии лица, писавшего это письмо; и
вам положительно везло, если он не вспоминал по очереди всех родственников
писавшего и не излагал кстати и их биографии.
Такая память - великое несчастье. Для нее все события имеют одинаковую
ценность. Человек, обладающий такой памятью, не может отличить интересного
факта от неинтересного. Повествуя о чем-нибудь, он обязательно загромождает
свой рассказ скучными подробностями и невыносимо всем надоедает. Больше
того, он не может держаться одной темы. Он подхватывает каждое зернышко из
тех, что рассыпает перед ним память, и, таким образом, отклоняется в
сторону. Мистер Дж. собирался, например, самым честным образом рассказать
ужасно смешной анекдот о собаке. Его самого до того душил смех, что он едва
мог говорить; потом он начинал вспоминать родословную собаки и ее внешний
вид; погружался в биографию ее хозяина и всего его семейства, с описанием
всех свадеб и похорон, происходивших в этой семье, причем сопровождал свои
воспоминания декламацией поздравительных и траурных стихов, к каждому случаю
написанных. Потом его память подсказывала ему, что одно из этих событий
случилось в "ту" знаменитую "лютую зиму" в таком-то и таком-то году, и
следовало подробнейшее описание этой зимы с перечислением всех людей, в эту
зиму замерзших, и со статистическими данными о ценах на свинину и сено,
которые тогда так поднялись. Свинина и сено влекли за собой воспоминание о
ржи и овсе; рожь и овес - о коровах и лошадях; коровы и лошади напоминали
ему о цирке и некоторых знаменитых наездниках; переход от цирка к зверинцу
был прост и естествен, от слона до Центральной Африки был только шаг; тут,
разумеется, дикари-язычники напоминали о религии; и через три-четыре часа
скучнейшей жвачки вахта сменялась, и Дж. уходил из рубки, бормоча отрывки из
проповедей, которые когда-то слышал, о молитве как о пути к благодати.
Словом, этим первым упоминанием о собаке ограничивалось все, что узнавали о
ней слушатели после долгого ожидания и томления.
Лоцман должен обладать хорошей памятью, но вот еще два качества даже
более высокого порядка, которые он также должен иметь: он должен быстро
соображать, быстро принимать решения и проявлять хладнокровную, спокойную
отвагу, непоколебимую при любых опасностях. Если у человека для начала есть
хоть капля храбрости, он, став лоцманом, не будет теряться ни при каком
бедствии, угрожающем его судну. С сообразительностью дело обстоит, однако,
не так просто. Сообразительность зависит от ума; и у человека должен быть
основательный запас его - или же он никогда не станет хорошим лоцманом.
В штурвальной смелость неуклонно возрастает, однако необходимой высокой
степени она достигает лишь после того, как молодой лоцман простоит "свою
собственную вахту" один, под тяжким бременем всей ответственности, на
лоцмане лежащей. Когда ученик как следует, полностью изучил реку, он так
бесстрашно обращается со своим пароходом и ночью и днем, что начинает
воображать, будто это его собственная смелость так его вдохновляет. Но в
первый же раз, когда лоцман уходит и предоставляет ученика самому себе, тот
видит, что все дело было в смелости лоцмана. Он внезапно понимает, что у
него самого этой смелости и в помине нет. Вся река тотчас начинает кишеть
неожиданностями; он не подготовлен к ним, он не знает, как с ними
справиться, все его знания оставляют его; и через пятнадцать минут он бледен
как полотно и напуган до смерти. Поэтому лоцманы при помощи разных
стратегических уловок очень предусмотрительно приучают своих "щенков"
спокойно смотреть опасности в глаза. Их любимый способ - по-дружески
"разыграть" кандидата в лоцманы.
Мистер Б. однажды тоже удружил мне таким образом, и еще много лет
спустя я даже во сне краснел, вспоминая об этом. Я уже стал хорошим рулевым,
настолько хорошим, что мне приходилось выполнять всю работу на нашей вахте и
ночью и днем; мистер Б. редко давал мне указания; все, что он делал, - это
брал иногда штурвал в особенно скверные ночи или на особенно скверных
перегонах и вел судно к берегу, когда это было нужно; девять же десятых
всего времени разыгрывал на вахте барина и получал жалованье. В низовьях
реки вода стояла совсем высоко, и если бы кто-нибудь усомнился в моей
способности пройти любой поворот между Каиром и Новым Орлеаном
самостоятельно и без инструкций, я бы смертельно обиделся. Мысль о том, что
можно испугаться какого-нибудь поворота днем, казалась попросту нелепой и
даже недостойной обсуждения. И вот однажды, в великолепный летний день, я
обходил излучину повыше острова 66, преисполненный самоуверенности и
поглядывая на все свысока, словно жираф. Тут-то мистер Б. и сказал:
- Я спущусь вниз на минутку. Надеюсь, ты знаешь следующий поворот?
Это было почти равносильно оскорблению: следующий поворот был одним из
самых простых и легких на всей реке. Идти по нему правильно или неправильно
- все равно никакой беды от этого не будет; что же до глубины - так там она
просто бездонная. Я знал все это прекрасно.
- Знаю ли я? Да я пройду с закрытыми глазами!
- А какая там глубина?
- Право, это странный вопрос. По-моему, там и Церковной колокольней до
дна не достанешь.
- Ага, ты так полагаешь, да?
Самый тон этого вопроса поколебал мою уверенность. Этого мистер Б. и
хотел. Он ушел, не оказав больше ни слова. Я стал воображать всякие
несуразности. А мистер Б. - конечно, без моего ведома - послал кого-то на ют
с таинственными поручениями к лотовым, другого посланца отправил шепнуть
что-то капитану и помощникам, а потом пришел и спрятался за трубой, откуда
мог наблюдать за результатами. Сначала на мостик вышел капитан. Потом
появился старший помощник, потом - второй. Каждую минуту подходили все новые
зрители, и прежде чем я дошел до конца острова, пятнадцать или двадцать
человек собрались под самым моим носом. Я стал недоумевать: в чем дело?
Когда я начал переход, капитан взглянул на меня и с притворным беспокойством
в голосе спросил:
- Где мистер Б.?
- Ушел вниз, сэр.
Тут-то и пришла моя погибель. Воображение стало создавать
несуществующие опасности, и они множились быстрее, чем я в силах был с ними
справиться. Вдруг мне померещилось, что я вижу впереди мелководье. И тут на
меня нахлынула волна такой отчаянной трусости, что я почувствовал, как у
меня поджилки дрожат. Вся моя уверенность исчезла. Я ухватился за сигнальный
трос, отбросил его со стыдом; снова ухватился - и снова отбросил; еще раз
ухватился дрожащей рукой и так слабо дернул, что сам не услышал звона.
Капитан и помощник немедленно в один голос скомандовали:
- Лотовых на правый борт! И живее!
Это был новый удар. Я стал, как белка, прыгать вокруг штурвала, но
только я отводил пароход влево, как мне мерещились новые опасности, и я
сразу шел вправо, но добивался лишь того, что воображаемые опасности
сосредоточивались именно с правого борта, и я, как помешанный, летел опять
влево.
И тут прозвучал замогильный голос лотового:
- Глубина - четыре!
Четыре - на бездонном месте! Ужас сковал мое дыхание.
- Метка - три... метка - три... без четверти три... Два с половиной...
Это было ужасно! Я ухватился за сигнальные веревки и остановил машину.
Я был беспомощен. Я абсолютно не знал, что делать. Я трясся всем телом,
и глаза мои так выкатились из орбит, что я мог бы повесить на них свою
шляпу.
- Без четверти два! Девять с половиной!
А у нас осадка была - девять. Руки мои трясла нервная дрожь. Я не мог
четко сигнализировать колоколом. Я бросился к переговорному рупору и завопил
механику:
- О Бен, если ты меня любишь, дай задний ход! Скорее, Бен! Дай задний
ход, вытряси из него душу.
Тут я услышал, как кто-то деликатно притворил за собою дверь. Я
обернулся и увидел мистера Б., который ласково, мило улыбался. И вся публика
на верхней палубе разом разразилась громовым оскорбительным хохотом. Тут я
все понял и почувствовал себя презренней самого жалкого человека, когда-либо
существовавшего на земле. Я остановил промеры, направил пароход по курсу,
дал сигнал машине и сказал:
- Да, славно подшутили над сиротой, не так ли. Мне уж, верно, теперь
никогда не перестанут напоминать о том, какой я дурак был, когда заставил
делать промеры у острова "Шестьдесят шесть".
- Да, пожалуй, что и так. Надеюсь, что так, - я хочу, чтобы для тебя
эта история послужила наукой. Да разве ты не знал, что на этом повороте и
дна не достанешь?
- Да, сэр, знал...
- Ну так вот: ты не должен был ни мне, ни кому бы то ни было давать
возможность поколебать твою уверенность в том, что ты знаешь. И еще одно:
когда попадешь в опасное место - не празднуй труса. Это никак и ничему не
помогает!
Урок был неплохой, но достался он мне нелегко. А самое неприятное было
то, что в течение многих месяцев мне частенько приходилось слышать фразу,
которую я особенно возненавидел. Вот она:
- О Бен, если ты меня любишь, дай задний ход!