ГЛАВА VII
 
      ОТПЛЫТИЕ. ГОНКИ.
РЕКА СОКРАЩАЕТ СЕБЕ ПУТЬ.
ПРИЗРАЧНЫЙ ПАРОХОД.
СТИВЕН ПЛАТИТ ДОЛГИ

Обычно пароходы уходили из Нового Орлеана между четырьмя и пятью часами
пополудни. Уже с трех часов в топках жгли смолу и сосновые поленья (признак
подготовки к отплытию), и можно было на протяжении двух-трех миль любоваться
живописным видом высоких, восходящих к небу столбов угольно-черного дыма;
эта колоннада поддерживала черную бархатную пелену, словно крышу, нависшую
над городом. У каждого парохода, идущего в дальний рейс, на флагштоке
развевался его флаг, а иногда и второй - на кормовой мачте. На пространстве
в две-три мили помощники командовали и ругались с особой выразительностью;
бесконечные вереницы бочек и ящиков скатывались с берега и взлетали по
сходням; запоздавшие пассажиры, лавируя, скакали среди этих взбесившихся
предметов, надеясь, но не слишком рассчитывая живыми добраться до трапа;
женщины с ридикюлями и картонками старались не отставать от своих мужей,
нагруженных саквояжами и плачущими младенцами, но это им не удавалось: они
совершенно теряли голову в этом вихре, шуме и всеобщем смятении; тележки и
багажные фуры грохотали взад и вперед в дикой спешке и сбивались в кучу, то
и дело образовывая пробки; тогда в течение секунд десяти их буквально
застилала пелена поднявшейся ругани; все до одной лебедки в этом длиннейшем
ряду пароходов оглушительно визжали и скрипели, опуская грузы в трюмы, а
полуголые, мокрые от пота негры-грузчики, доведенные до восторженного
исступления толкотней и грохотом, сводившим всех других с ума, ревели песни
вроде "Последний куль! Последний куль!" К этому времени и верхняя и нижняя
палубы были уже до черноты уплотнены пассажирами. "Последние звонки"
начинали звонить по всей линии. Суматоха удваивалась. Через две-три секунды
звучало окончательное предупреждение: одновременно раздавался грохот
китайских гонгов и крик: "Провожающие - на берег! На берег!" - и суматоха
учетверялась. Люди мчались на берег" опрокидывая встречных запоздавших
пассажиров, в предельном возбуждении стремившихся на пароход. Еще через
минуту длинный ряд сходен убирали на палубы - и всегда с очередным
опаздывающим, уцепившимся за край зубами, ногтями и чем попало, и с
очередным последним провожающим, который совершал отчаянный прыжок на берег
через голову последнего пассажира.
Затем несколько пароходов задним ходом выскальзывают в реку, оставляя
широкие бреши в сомкнутом строю. Горожане заполняют палубы остающихся судов,
чтобы посмотреть на отплытие. Один за другим пароходы выравниваются,
собираются с силами и, разворачиваясь, выходят на всех парах, подняв флаг,
пуская черные клубы дыма, и со всей командой, кочегарами и матросами (обычно
здоровенными неграми) на баке; самый голосистый из них возвышается
посредине, взобравшись на кнехты, размахивая шляпой или флагом, - и все
ревут мощным хором, в то время как на прощанье палят пушки, а бесчисленные
зрители в свою очередь машут шляпами и кричат "ура!". Один за другим выходят
вереницей пароходы, и стройная процессия скользит вверх по реке.
Как вдохновенно звучали песни матросов в старые времена, когда два
парохода пускались наперегонки, а большая толпа народа смотрела на них,
особенно когда дело шло к ночи и на баке играли красные отсветы факелов!
Гонки были чудеснейшим развлечением. Публика всегда считала, что гонки -
опасная вещь; на самом деле - совсем наоборот: когда вышел закон,
определявший предельное давление пара для каждого судна во столько-то фунтов
на квадратный дюйм, гонки стали совсем безопасными. Ни один механик не мог
ни задремать, ни зазеваться, покуда он всем существом своим участвовал в
состязании. Он все время был начеку, проверяя клапаны и следя за машиной.
Опасность существовала скорее на медленно ползущих судах, где механики
клевали носом и где щепки попадали в клапаны и отрезали воде доступ в котлы.
Во времена расцвета пароходства состязание между двумя особенно
быстроходными судами было событием большой важности. День состязания
назначался за несколько недель, и с того момента вся долина Миссисипи жила в
страшном возбуждении. Разговоры о политике и погоде прекращались: говорили
только о предстоящем состязании. Когда подходил срок, оба парохода
"разоблачались" и начинали готовиться. Всякий балласт, увеличивавший вес, и
все, представлявшее собою площадь сопротивления воде и ветру, убиралось, -
если, конечно, можно было без этих вещей обойтись. Отпорные бревна, а иногда
даже и стрелы, с помощью которых они устанавливались, отсылались на берег, -
попади пароход на мель, его нечем было бы даже снять. Когда между "Эклипсом"
и "А.Л.Шотвеллом" много лет назад происходило их знаменитое состязание,
говорили даже, что с затейливой эмблемы, висевшей между трубами "Эклипса",
соскребли позолоту и что специально для этого рейса капитан оставил дома
замшевые перчатки и обрил голову. Впрочем, в этом я всегда несколько
сомневался.
Если знали, что наибольшая скорость у судна бывала при осадке в пять с
половиной футов носом и пять - кормой, то тщательнейшим образом грузили
именно из этого расчета, и уже после на борт не допускалась даже одна
гомеопатическая пилюля. Пассажиров почти не брали - и не только потому, что
они увеличивали вес, но и потому, что они никогда не соблюдали порядка. Они
вечно бегали от борта к борту, если им хотелось на что-нибудь посмотреть,
тогда как опытный, сознательный моряк всегда держится середины парохода и
даже пробор на голове делает посредине, пользуясь для этого ватерпасом.
Ни транзитных грузов, ни транзитных пассажиров брать не разрешалось, да
и останавливались-то участники состязания только в самых больших городах и
на минимальное количество времени. С угольными и дровяными баржами заранее
договаривались, и те стояли наготове, чтобы по первому знаку моментально
ошвартоваться у парохода. Команда для ускорения работы была укомплектована
двойным составом.
Когда наступает назначенный день и все готово, оба парохода отходят от
пристани и на мгновение останавливаются, следя за малейшим движением
соперника, словно живые сознательные существа. Опускаются флаги, пленный пар
с визгом рвется из клапанов, и, омрачая воздух, клубами валит из труб черный
дым. Люди, люди повсюду; берега, крыши домов, пароходы, парусники - все
битком набито людьми. И знаешь наверняка, что берега широкой Миссисипи на
протяжении всех тысячи двухсот миль так же будут усеяны толпами, пришедшими
приветствовать состязающихся.
И вот высоко бьют столбы пара из труб обоих пароходов, две пушки гремят
на прощанье, два молодца в красных рубахах, взобравшись на носовые шпили
своих судов, машут флажками над командой, собравшейся на баке; голоса двух
запевал одиноко парят в воздухе в течение нескольких секунд, и сразу два
мощных хора подхватывают песню, духовые оркестры гремят "Да здравствует
Колумбия!", крики "ура" не смолкая несутся с берега, - и оба красавца
парохода со свистом проносятся мимо, как ветер.
Эти пароходы без остановки проходят путь от Нового Орлеана до
Сент-Луиса, если не считать крупных центров, где они задерживаются на
одну-две секунды, и коротких стоянок, когда подводят огромные дровяные
баржи. Будь вы на борту парохода, вы полюбовались бы, как они, взяв на
буксир пару таких барж, мгновенно наводняют их целой оравой людей; и не
успеете вы протереть очки и вновь надеть их, как вас охватывает изумление:
куда же девались все дрова?
Два парохода одинаковой быстроходности могут идти, не выпуская друг
друга из виду, несколько дней подряд. Они могли бы даже идти бок о бок, будь
все лоцманы одинаковы, но в том-то все и дело, что лучший лоцман в
состязании всегда выигрывает. Если на одном из пароходов имеется лоцман
"маэстро", а его сменный - чуть похуже, всегда можно сказать, кто из них на
вахте: надо только следить за тем, опередил ли тот или другой пароход своего
соперника, или отстал за эти четыре часа. Самый опытный лоцман может
задержать ход судна, если он недостаточно талантлив. Вести корабль - высокое
искусство: нельзя, скажем, если хочешь быстро идти против течения, выпускать
руль хоть на секунду.
Конечно, пароходы сильно друг от друга отличаются. Я долго служил на
судне, которое так ползло, что мы каждый раз забывали, в котором году
отправились в рейс. Разумеется, при таких обстоятельствах это бывало
довольно редко. Паромы томились в бездействии, и пассажиры их успевали
состариться и умереть, ожидая, пока мы пройдем мимо. Это случалось еще реже.
Где-то у меня хранились документы, подтверждающие эти факты, только я их по
небрежности затерял. Мой "Джон Дж. Роу" - пароход, где я служил, - имел
свойство так тащиться, что, когда он наконец затонул в Мадридской излучине,
прошло пять лет, прежде чем его владельцы об этом узнали. Мне это всегда
казалось странным, но так было сказано в отчете. Он был ужасающе медлителен.
Впрочем, мы иногда переживали волнующие моменты, обгоняя острова, плоты и
другие быстроходные объекты. Один рейс мы, однако, сделали быстро: мы дошли
до Сент-Луиса в шестнадцатидневный срок. Но даже и при этой
головокружительной быстроте мы, кажется, трижды сменяли вахту у форта Адаме,
на протяжении пяти миль. Река там совершенно прямая, и течение в этом ее
отрезке, разумеется, очень быстрое.
В этот же рейс мы прошли расстояние от Нового Орлеана до Большого
залива в четыре дня (триста сорок миль); "Эклипс" и "Шотвелл" проходили его
за сутки. Девять дней мы шли до протоки "Шестьдесят три" (семьсот миль).
"Эклипс" и "Шотвелл" проходили это расстояние в два дня.
Приблизительно за одно поколение до описываемых времен пароход под
названием "Дж.М.Уайт" прошел от Нового Орлеана до Каира в три дня, шесть
часов и сорок четыре минуты. "Эклипс" в 1853 году прошел этот путь в три
дня, три часа и двадцать минут. В 1870 году "Р.Э.Ли" прошел его в три дня и
один час. Это считалось самым быстрым рейсом из всех. Но я попробую
доказать, что это неверно. И вот почему: расстояние между Новым Орлеаном и
Каиром, когда его проходил "Дж.М.Уайт", было около тысячи ста шести миль;
следовательно, его средняя скорость была чуть побольше четырнадцати миль в
час. Во времена "Эклипса" расстояние между обоими портами уменьшилось до
тысячи восьмидесяти миль; следовательно, его средняя скорость была на самую
малость меньше четырнадцати и трех восьмых мили в час. Во времена рейса
"Р.Э.Ли" расстояние уменьшилось уже до тысячи тридцати миль; следовательно,
скорость его была около четырнадцати и одной восьмой мили в час и тем самым
"Эклипс" показал самое лучшее время.


Все эти сухие подробности важны потому, что дают мне возможность
рассказать об одной из характернейших особенностей Миссисипи - о том, как
она время от времени сокращает себе путь. Бросьте через плечо длинную ленту
кожуры с аккуратно очищенного яблока, и она примет форму, сильно
напоминающую обычный участок Миссисипи, - я имею в виду те девятьсот или
тысячу миль, которые тянутся от Каира в штате Иллинойс на юг, к Новому
Орлеану; река там причудливо извивается и лишь на небольших участках, далеко
друг от друга отстоящих, течет прямо. Часть ее длиною в двести миль, от
Каира к северу до Сент-Луиса, уже далеко не так извилиста благодаря
скалистым берегам, подмывать которые воде трудно.
Наносные берега "нижней" реки прорезаны глубокими подковообразными
излучинами; они так сильно вдаются в берег, что вы можете сойти с парохода у
начала излучины, пересечь ее по суше, пройдя с полмили, и сесть отдохнуть
часика на два, пока пароход, проделав весь путь по этой петле со скоростью
десять миль в час, снова не заберет вас на борт. Когда вода в реке
прибывает, какому-нибудь мошеннику, владельцу плантации, расположенной
далеко от реки и поэтому малоценной, нужно только подкараулить удобный
случай и как-нибудь в темную ночь, прорыв небольшую канаву через узкий
перешеек, ввести в нее воду. Тогда через ничтожный промежуток времени
случится чудо: вся Миссисипи завладеет этим отводом, и плантация окажется на
ее берегу, вчетверо поднявшись в цене, зато плантация его соперника, столь
ценная прежде, очутится где-то далеко, на большом острове; старое русло
вокруг него скоро обмелеет, пароходы пойдут по новому руслу - в десяти милях
от плантации, и она вчетверо упадет в цене. На этих узких перешейках во
время подъема воды всегда стоит охрана, и если ей случится поймать человека,
роющего канаву, - все данные за то, что ему больше никогда не придется
заниматься этим делом.
Обращаю ваше внимание на результаты такого прокапывания каналов.
Когда-то против Порт-Гудзона, в штате Луизиана, был перешеек всего в
полмили, по самому узкому месту. Его можно было пересечь пешком в пятнадцать
минут; но если огибать весь этот мыс на плоту, приходилось плыть тридцать
пять миль. В 1722 году река прорвала этот перешеек, покинула свое старое
русло и сократила свой путь на тридцать пять миль. Таким же образом она
сократила путь на двадцать пять миль и у мыса Блэк-Хок в 1699 году. Ниже
пристани Ред-Ривер река, проложив себе новое русло, не то сорок, не то
пятьдесят лет тому назад, сократилась на двадцать восемь миль. В наши дни,
если идти по реке от самого южного из этих мест до самого северного,
проходишь всего семьдесят миль. А сто семьдесят шесть лет тому назад длина
этого отрезка реки равнялась ста пятидесяти восьми милям! Это значит, что
река на таком незначительном отрезке укоротилась на восемьдесят восемь миль.
Когда-то, в давнопрошедшие времена, появились новые русла: у Видейлии в
штате Луизиана, у Острова 92, у Острова 84 и у мыса Гейль. Они сократили
реку в общем на семьдесят семь миль.
Уже после меня на Миссисипи новые русла прошли у Ураганного острова, у
Острова 100, у Наполеона в штате Арканзас, у Ореховой излучины и у излучины
Совета. Они сократили реку в общем на шестьдесят семь миль. При мне
образовался рукав у Американской излучины, сокративший реку на десять миль,
если не больше.
Поэтому длина Миссисипи между Каиром и Новым Орлеаном сто семьдесят
шесть лет тому назад была тысяча двести пятнадцать миль. После прорыва русла
в 1722 году длина стала тысяча сто восемьдесят миль. Когда образовался рукав
у Американской излучины, длина стала тысяча сорок миль. С тех пор этот
участок реки укоротился еще на шестьдесят семь миль. Следовательно, сейчас
ее длина между Каиром и Новым Орлеаном всего девятьсот семьдесят три мили.
И вот если бы я, пожелав стать этаким маститым ученым, задался целью
документально изложить, что именно происходило в отдаленном прошлом,
опираясь на то, что происходило сравнительно недавно, или же предсказывать
отдаленное будущее, основываясь на событиях недавнего прошлого, - какие были
бы у меня возможности! У геологии никогда не было таких точных данных для
умозаключений. Да и у теории "происхождения видов" - тоже. Ледниковые
периоды - великая вещь, но все это так туманно, так неопределенно... А тут -
посмотрите сами!
За сто семьдесят шесть лет Нижняя Миссисипи укоротилась на двести сорок
две мили, то есть в среднем примерно на милю и одну треть в год. Отсюда
всякий спокойно рассуждающий человек, если только он не слепой и не совсем
идиот, сможет усмотреть, что в древнюю силурийскую эпоху, - а ей в ноябре
будущего года минет ровно миллион лет, - Нижняя Миссисипи имела свыше
миллиона трехсот тысяч миль в длину и висела над Мексиканским заливом
наподобие удочки. Исходя из тех же данных, каждый легко поймет, что через
семьсот сорок два года Нижняя Миссисипи будет иметь только одну и три
четверти мили в длину, а улицы Каира и Нового Орлеана сольются, и будут эти
два города жить да поживать, управляемые одним мэром и выбирая общий
городской совет. Все-таки в науке есть что-то захватывающее. Вложишь
какое-то пустяковое количество фактов, а берешь колоссальный дивиденд в виде
умозаключений. Да еще с процентами.
Когда вода побежит в одну из канав, о которых я говорил выше, людям,
живущим по соседству, надо не мешкая переселяться. Вода, как ножом, срезает
берега. В момент, когда ширина рукава достигает двенадцати - пятнадцати
футов, можно считать бедствие наступившим, потому что никакие силы земные
отвратить его уже не смогут. Когда ширина достигнет ста ярдов, берега
начинают отваливаться ломтями, по пол-акра каждый. Когда течение шло по
излучине, его скорость равнялась только пяти милям в час; сейчас, благодаря
сокращению расстояния, она невероятно возрастает. Я был на борту первого
парохода, пытавшегося пройти против течения по новому руслу у Американской
излучины, но мы так и не прошли. Было около полуночи, а ночь была бурная -
гром, молнии, ливень. Считалось, что скорость течения в рукаве составляет
пятнадцать - двадцать миль в час; наш же пароход мог давать
двенадцать-тринадцать миль в час, не больше, даже в тихой воде, - поэтому
мы, может быть, делали глупость, пытаясь войти в рукав. Но мистер Дж.,
человек честолюбивый, не хотел так просто отказаться от этой попытки.
Течение у берега под самым мысом было почти так же стремительно, как и
посредине, поэтому мы пролетели вдоль берега, словно курьерский поезд на
всех парах, и готовились к попытке "отразить напор", как только встретимся с
течением, бурлящим у мыса. Но все наши приготовления были тщетны. Налетев на
нас, течение завертело судно волчком, вода залила бак, и пароход так
накренился, что трудно было устоять на ногах. В следующий миг нас отбросило
вниз по реке, и мы должны были напрячь все силы, чтобы не врезаться в лес.
Попытку эту мы повторяли четыре раза. Я стоял у трапа. Странно было
смотреть, как пароход вдруг круто разворачивало кормой вперед, когда,
выскользнув из водоворота, он получал в нос мощный удар течения. Удар
получался такой гулкий, и судно сотрясалось так, как если бы на полном ходу
врезалось в мель. При вспышках молнии видно было, как хижины на плантациях и
тучные пласты земли обрушивались в реку. Грохот, который они при этом
производили, был неплохим подражанием грому. Раз, когда нас завертело, мы
чуть не налетели на дом с освещенным окном. Он находился от нас футах в
двадцати и в следующее мгновение снесен был в реку. Стоять на нашем баке не
было возможности: вода неслась через палубу водопадом, когда нас
разворачивало поперек течения. При четвертой попытке мы врезались в лес
двумя милями ниже нового русла; там, разумеется, все было покрыто водой.
Через день или два по новому руслу в три четверти мили шириной легко
проходили пароходы, сокращая свой путь на десять миль.
Старый "сокращающий" рукав уменьшил длину реки на двадцать восемь миль.
С ним было связано одно предание. Рассказывали, что как-то ночью по широкой
излучине реки обычным путем шел пароход, причем лоцманы не знали, что река
проложила новый рукав. Ночь была жуткая, отвратительная; все очертания были
размыты и искажены. Старая излучина обмелела; судну приходилось остерегаться
предательских мелей; и вдруг оно наскочило на одну из них. Растерявшиеся
лоцманы начали ругаться, и у одного из них вырвалось совершенно праздное
пожелание: "вовек не сойти с этого места". Как всегда в таких случаях,
именно эта молитва и была услышана в ущерб остальным. До сего дня этот
призрачный пароход шныряет по старому руслу, ища выхода. И не один солидный
вахтенный клялся мне, что в дождливые мрачные ночи он, проходя мимо острова,
со страхом вглядывался в старое русло и видел слабый отсвет огней
призрачного корабля, пробивающегося там сквозь туман, и слышал глухое
покашливание предохранительных клапанов и заунывные крики лотовых.
Так как у меня больше нет фактических данных, я прошу разрешения
заключить эту главу еще несколькими воспоминаниями о Стивене.
У большинства капитанов и лоцманов были его расписки - на сумму от
двухсот пятидесяти долларов и выше. Стивен по ним не расплачивался, но
аккуратно возобновлял их каждые двенадцать месяцев.
Настало, однако, время, когда у старых кредиторов больше уже нельзя
было занимать. Пришлось подкарауливать новых людей, которые его еще не
знали. И первой его жертвой стал добродушный, доверчивый Ятс (имя
вымышленное, но и настоящее имя, как и это, начиналось с "Я"). Юный Ятс сдал
испытание на лоцмана, вступил в должность, и когда он в конце месяца зашел в
контору и получил там свои двести пятьдесят долларов хрустящими кредитками,
Стивен был тут как тут. Заработал его медоточивый язык, и в самом
непродолжительном времени двести пятьдесят долларов Ятса перешли в его
карман. Скоро это стало известно в лоцманской штаб-квартире; восторгу и
остротам старых кредиторов конца не было. Но наивный Ятс отнюдь не
подозревал, что обещание Стивена вернуть долг срочно, в конце недели, было
простой болтовней. Ятс зашел за деньгами в назначенный срок. Стивен умаслил
его, и он согласился подождать еще неделю. Опять зашел, как уговорились, и
снова ушел обласканный до последней степени, но сильно огорченный новой
отсрочкой. Так оно и пошло. Неделями Ятс безрезультатно гонялся за Стивеном
и наконец бросил это дело. Тогда Стивен начал преследовать Ятса. Где бы Ятс
ни появился, там был неизбежный Стивен. И мало того, что он там оказывался:
он прямо таял от любвеобилия и изливался в бесчисленных извинениях по поводу
того, что не в состоянии расплатиться. Кончилось дело тем, что бедный Ятс,
издали завидев Стивена, поворачивался и убегал, увлекая за собой своих
спутников, если был в компании. Но это было бесполезно: его должник нагонял
его и припирал к стенке. Задыхаясь, весь раскрасневшись, Стивен подбегал с
протянутыми руками и горящим взором, вмешивался в разговор, в пылком
рукопожатии выворачивал руки Ятса из суставов и начинал:
- Ох, и бежал же я! Я видел, что вы меня не заметили, вот и развел
пары, - боялся упустить вас. Ну, вот и вы; стойте, стойте так, дайте
взглянуть на вас. Все то же славное, благородное лицо! (И обращаясь к
приятелям Ятса.) Вы только поглядите на него, только поглядите! Ну разве не
удовольствие на него смотреть! Ведь правда? Чем он не картинка? Многие
считают его просто картинкой; а по мне, он - панорама. Именно - целая
панорама! Да, вот я и вспомнил; как жаль, что я не встретил вас час назад!
Двадцать четыре часа я берег для вас эти двести пятьдесят долларов; искал
вас везде; ждал в плантаторском клубе вчера с шести часов вечера до двух
часов ночи, не спал, не ел. Жена спрашивает: "Где ты был всю ночь?" А я
говорю: "Мне этот долг покоя не дает". "Никогда, - говорит она, - я не
видала, чтобы человек так близко принимал к сердцу долг, как ты". Я говорю:
"Такая уж у меня натура; как ее переделаешь?" Она говорит: "Ну, ляг, отдохни
немного". А я говорю: "Нет, не буду отдыхать, пока этот бедный благородный
юноша не получит свои деньги обратно". Всю ночь просидел, с утра вылетел из
дому, и первый же человек, которого я встретил, сказал мне, что вы поступили
на "Великий Могол" и ушли в Новый Орлеан. Ох, сэр, мне даже пришлось
прислониться к стенке. Я заплакал. Ей-богу, не мог с собой совладать! А
хозяин дома вышел с половой тряпкой, вытер стену и сказал, что ему не
нравится, когда его дом обливают слезами; и мне показалось, что весь свет
против меня и что жить стало больше незачем. И вот, час назад, когда я так
шел и мучился, - никто не представляет себе, как я мучился, - я встретил
Джима Уильсона и заплатил ему двести пятьдесят долларов по векселю; и
подумать только: вот вы тут, а при мне - ни цента! Но уж завтра - и это так
же верно, как то, что я стою здесь, на этом камне (вот я нацарапал знак на
нем, чтобы запомнить), - я займу где-нибудь деньги и ровно в двенадцать
часов отдам их вам! Станьте-ка там, дайте еще разок на вас посмотреть.
И так далее. Жизнь стала в тягость бедному Ятсу. Он не мог скрыться от
своего должника и не видеть его ужасных страданий из-за невозможности
расплатиться. Он боялся выйти на улицу из страха наткнуться на Стивена,
подкарауливающего за углом.
Бильярдная Богарта была излюбленным местом отдыха лоцманов. Они
заходили туда не только играть, но и обменяться новостями о реке. Однажды
утром Ятс был там, Стивен - тоже, но старался не попадаться тому на глаза.
Когда постепенно собрались все лоцманы, бывшие в городе, Стивен внезапно
появился и бросился к Ятсу, как к вновь обретенному брату:
- Ну как же я рад вас видеть! Клянусь всеми святыми! Глаза на вас не
нарадуются! Джентльмены! Всем вам я должен в общей сложности, наверно, около
сорока тысяч долларов. Я желаю их уплатить; я намерен уплатить все до
последнего цента. Вы все знаете, - я могу и не повторять, - как я страдаю
оттого, что так долго остаюсь должником таких терпеливых и великодушных
друзей, но самые острые угрызения совести, - самые, я бы сказал,
наиострейшие, - я испытываю из-за моего долга вот этому благородному юноше;
я явился сегодня сюда, чтобы заявить, что я нашел способ заплатить все мои
долги. И особенно мне хотелось, чтобы он сам присутствовал здесь, когда я об
этом заявлю. Да, мой верный друг, мой благодетель, я нашел способ! Я нашел
верный способ заплатить все мои долги, и вы получите ваши деньги!
Надежда мелькнула в глазах Ятса, а Стивен, сияя благодушием, положил
руку на голову Ятса и прибавил:
- Я буду платить долги в алфавитном порядке!
Затем он повернулся и исчез. Вся суть "способа" Стивена только минуты
через две дошла до растерянной, недоумевающей толпы кредиторов, и Ятс со
вздохом прошептал:
- Да, тем, кто на букву Я, нельзя сказать, чтобы повезло. В этом мире
вряд ли успеет он пойти дальше буквы В, да и на том свете пройдет, я
полагаю, изрядный кусок вечности, а про меня и там все еще будут говорить:
"Это тот бедный ограбленный лоцман, который в незапамятные времена прибыл
сюда из Сент-Луиса".