ГЛАВА XX
 

    ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ПРОЦЕДУРА В КОНГРЕССЕ.


СЕЛЛЕРС СПРАВЕДЛИВО ЧУВСТВУЕТ СЕБЯ ОСКОРБЛЕННЫМ

Mpethie ou sagar lou nga thia gawantou kone yoboul goube

Wolof Proverb*.
______________
* Если идешь на бал к воробьям, захвати для них зерен. - Волофская
пословица.

"Mitsoda eb volna a' te szolgad, hogy illyen nagy dolgot
tselekednek?"

Kiraiyok, II, k. 8, 13*.
______________
* "Ну и ловок же твой слуга, ежели мог совершить такой подвиг!" -
"Короли", II, кн. 8, 13 (венгерск.).

Декабрь 18.. года снова застал Вашингтона Хокинса и полковника
Селлерса в Капитолии, на страже законопроекта об университете в Буграх.
Вашингтон был в унынии, полковник - полон надежд. Вашингтона больше всего
угнетала тревога за сестру.
- Скоро начнется судебное разбирательство, - говорил он, - а стало
быть, понадобится много денег, чтобы его направлять. Закон об университете
на сей раз наверняка будет принят, и денег он принесет больше, чем
достаточно, но вдруг они придут слишком поздно? Конгресс только еще
приступает к работе, и надо опасаться проволочек.
- Не знаю, - отвечал на это полковник, - может быть, ты отчасти и
прав. Давай-ка прикинем, как пойдет предварительная процедура. Мне кажется,
конгресс всегда старается действовать как можно правильнее со своей точки
зрения. Большего и требовать нельзя. Первый подготовительный шаг, с
которого всегда начинаются заседания конгресса, - это, так сказать,
самоочищение. Потянут к ответу десятка два конгрессменов, а может быть, и
сорок и пятьдесят, потому что они прошлой зимой поддержали какой-нибудь
закон за взятку.
- Неужели таких считают десятками? - удивился Вашингтон.
- А что же? У нас свободная страна, всякий может выставить свою
кандидатуру в конгресс и всякий может за него голосовать, - где же тут
ждать от всех ангельской чистоты, это противно человеческой природе. Уж
непременно в конгресс пройдут шестьдесят, или восемьдесят, или полтораста
человек таких, которые ни капельки не похожи на переодетых ангелов, как
выражается молодой журналист Хикс. Но это еще неплохо, даже очень неплохо.
Если таков средний уровень, по-моему, нам не на что жаловаться. Даже в наше
время, хотя народ и ворчит и газеты выходят из себя, в конгрессе есть еще
очень приличное меньшинство, состоящее из честных и порядочных людей.
- Помилуйте, полковник, но ведь если порядочные люди остаются в
меньшинстве, они ничего хорошего не сделают!
- Очень даже сделают.
- Да как же?
- Есть много способов, много разных способов.
- Какие все-таки?
- Ну... не знаю... на такой вопрос сразу не ответишь. Не на всякий
вопрос можно отвечать не подумавши. Но приличное меньшинство безусловно
может сделать много хорошего. Я в этом убежден.
- Что ж, ладно. Допустим. Продолжайте насчет предварительной
процедуры.
- Я к тому и веду. Во-первых, как я уже говорил, потянут к ответу кучу
конгрессменов, которые продавали свои голоса. На это уйдет месяц, не
меньше.
- Да, в прошлом году так оно и было. Пустая трата времени, вот что я
вам скажу, а ведь народ платит этим людям, чтобы они работали, а не тратили
время зря. И это очень некстати, когда ждешь, чтобы утвердили твой
законопроект.
- Очистить источник волеизъявления народного - значит тратить время
зря? Очень странно, в первый раз слышу! Но если бы и так, все равно в этом
повинно меньшинство, потому что большинство не интересуется чистотой
нравов. Вот тут-то меньшинство и начинает мешать, - но опять-таки нельзя
сказать, что оно не право. Ну-с, когда покончат с делами о подкупе,
возьмутся за тех конгрессменов, которые за деньги добыли свои места в
конгрессе. Это отнимет еще месяц.
- Прекрасно, продолжайте. Две трети сессии мне уже ясны.
- Потом они будут тянуть друг друга к ответу за всякие мелкие
погрешности - к примеру, за продажу мест в Уэст-Пойнтском военном училище и
прочее в том же роде, - пустячки, мелкие затеи ради карманных денег, и,
пожалуй, о них лучше бы промолчать. Но ведь у нас конгресс не успокоится,
пока не очистится до полной безупречности, - и это весьма похвально.
- А долго она тянется, очистка от мелких грешков?
- Да обычно недели две.
- Стало быть, в каждую сессию конгресс два с половиной месяца из трех
проводит в карантине и палец о палец не ударит? Отрадно слышать! Нет,
полковник, бедной Лоре не будет никакой пользы от нашего законопроекта. Ее
засудят раньше, чем конгресс хотя бы наполовину очистится от скверны. И
потом, не кажется ли вам, что, когда всех нечистых депутатов изгонят, очень
уж мало останется чистых, некому будет принимать решения?
- Да я вовсе не говорил, что из конгресса кого-нибудь выгонят.
- А разве никого не выгонят?
- Не обязательно. В прошлом году разве выгнали? Никогда не выгоняют.
Это не положено.
- Тогда зачем же тратить всю сессию на дурацкое кривлянье с
притягиванием к ответу?
- Так принято. Таков обычай. Этого требует вся страна.
- Тогда, значит, вся страна ничего не смыслит.
- Совсем нет! Народ-то искренне думает, что кого-нибудь и вправду
выгонят.
- Ну, а если никого не выгонят, что тогда думает вся страна?
- Все это так долго тянется, что под конец стране надоедает до смерти,
и люди рады хоть какой-нибудь перемене. Но такое расследование не проходит
даром. Оно оказывает прекрасное моральное воздействие.
- На кого?
- Ну... не знаю. На заграницу, надо полагать. На нас всегда обращены
взоры других стран. В мире нет другой такой страны, сэр, где так
укоренилась бы привычка преследовать продажность и взяточничество, как у
нас. Нет на свете другой страны, где народные избранники так усиленно
требовали бы друг от друга ответа, как наши, и занимались бы этим столько
времени без передышки. Я полагаю, Вашингтон, в этом есть величие - служить
образцом для всего цивилизованного мира.
- Вы хотите сказать, не образцом, а примером?
- Да это одно и то же, в точности то же самое. Всем ясно, что у нас в
Америке если уж человек позволит себя подкупить, так ему потом солоно
придется.
- Черт возьми, полковник, вы же минуту назад сказали, что мы никогда
никого не наказываем за всякие подлые делишки!
- Боже правый! Но мы призываем их к ответу, так? Разве не ясно, что мы
стремимся во всем разобраться и требуем, чтобы каждый давал отчет в своих
поступках? Говорят тебе, это производит большое впечатление.
- А, плевать на впечатление! Что они, наконец, делают там, в
конгрессе? Чем занимаются? Вы-то прекрасно знаете, все это сплошной вздор.
Вот растолкуйте мне, как они там действуют?
- Действуют правильно, как надо, и никакой это не вздор, Вашингтон,
совсем не вздор. Назначают комиссию по расследованию, и эта комиссия в
течение трех недель выслушивает показания, и все свидетели одной стороны
под присягой показывают, что обвиняемый продал свой голос за деньги, или за
акции, или еще за что-нибудь. Потом встает обвиняемый и заявляет, что,
может быть, ему что-то такое и вручали, но в ту пору у него в руках
перебывало много денег, и данного случая он не помнит, по крайней мере не
припоминает достаточно ясно. Так что, понятно, преступление остается
недоказанным, - и так и говорится в приговоре. Обвиняемого не осуждают и не
оправдывают. Просто говорят: "Обвинение не доказано". Репутация обвиняемого
оказывается несколько подмоченной, в глазах народа конгресс очистился, все
довольны, и никто особенно не пострадал. Наша парламентская система не
сразу достигла совершенства, зато теперь в целом мире нет ей равных.
- И эти дурацкие нескончаемые расследования никогда ни к чему не
приводят. Да, вы правы. Я думал, может быть, вы смотрите на вещи не так,
как все. По-вашему, наш конгресс мог бы осудить за что-нибудь дьявола, если
бы дьявол был конгрессменом?
- Милый мальчик, не надо, чтоб из-за этих прискорбных проволочек у
тебя возникло предубеждение против конгресса. Не нужно таких резких слов,
ты выражаешься совсем как газеты. Конгресс подвергал своих членов ужасным
карам, ты же знаешь. Когда судили мистера Фэйрокса и целая туча свидетелей
доказала, что он виноват в... ну, ты и сам знаешь, в чем, и его собственные
признания подтвердили, что он таков и есть, - как тогда поступил конгресс?
То-то!
- Ну, как же они там поступили?
- Ты сам знаешь, Вашингтон. Довольно ясно намекнули, что Фэйрокс чуть
ли не пятнает честь конгресса, потом подождали, поразмыслили - и вскорости,
десяти дней не прошло, взяли и швырнули Фэйроксу в лицо резолюцию, в
которой так прямо и говорилось, что конгресс не одобряет его поведения!
Теперь ты сам видишь!
- Да, ужасно, что и говорить... Если бы удалось доказать, что он вор,
поджигатель, развратник, детоубийца и осквернитель могил, его, пожалуй,
лишили бы депутатских прав на целых два дня.
- Ну конечно, Вашингтон! Конгресс мстителен, сэр, конгресс грозен и
суров. Когда уж он пробудится, он пойдет на все, чтобы отстоять свою честь.
- Ох, какая это пытка - ждать! Опять мы проговорили целое утро и, по
обыкновению, ни к чему не пришли. Все одно и то же, когда примут наш
законопроект, неизвестно, а суд над Лорой уже на носу. Просто хоть ложись
да помирай.
- Умереть и бросить "герцогиню" на произвол судьбы? Нет, это никуда не
годится! Полно, не надо так говорить. Все кончится хорошо, вот увидишь.
- Никогда этого не будет, полковник, ничего у нас не выйдет. У меня
такое предчувствие. С каждым днем меня все больше одолевает отчаяние, с
каждым днем уходят силы. Надеяться не на что, вся жизнь - одно мученье. Я
так несчастен!
Полковник заставил его подняться и, взяв под руку, начал ходить с ним
по комнате. Добрый старый фантазер хотел бы утешить Вашингтона, но не знал,
как и подступиться. Он начинал и так и эдак, но все это были напрасные
попытки: им не хватало убедительности, внутреннего жара; все ободряющие
слова оставались пустыми словами - он не мог вложить в них душу. Он уже не
мог, как бывало в Хоукае, неизменно гореть оживлением и надеждой. Порою
губы его начинали дрожать и голос срывался.
- Не падай духом, мой мальчик, - сказал он, - не падай духом. Все еще
переменится, мы дождемся попутного ветра. Уж я-то знаю!
Будущее представилось ему в столь розовом свете, что он всплакнул;
потом так громоподобно высморкался, что только чудом уцелел его носовой
платок, и сказал весело, почти уже прежним своим тоном:
- Господи помилуй, какой все это вздор! Ночь не длится вечно, за нею
непременно настанет утро. Нет розы без шипов, как сказал поэт, - эти слова
всегда придают мне бодрости, хотя я никогда не видел в них смысла. Однако
все их повторяют и все ими утешаются. Хоть бы уж придумали что-нибудь
новенькое. Ну полно, выше голову! Какой-то выход всегда найдется. Никто не
посмеет сказать, что Бирайя Селлерс... Войдите!
Посыльный принес телеграмму. Полковник схватил ее и торопливо пробежал
глазами.
- Я же говорил! Никогда не падай духом! Процесс отложен до февраля, и
мы еще успеем спасти нашу девочку. Бог ты мой, что за адвокаты в Нью-Йорке!
Дай им только денег на расходы и какое-то подобие предлога, и они ухитрятся
получить отсрочку для всего на свете, кроме разве золотого века. Ну, теперь
опять за дело, сынок! Процесс наверняка затянется до середины марта;
конгресс заканчивает свою работу четвертого марта. Дня за три до конца
сессии они покончат с предварительной процедурой и возьмутся за дела
государственные. Тогда наш проект будет принят за сорок восемь часов, и мы
телеграфом переведем миллион долларов присяжным - то бишь, адвокатам, - и
присяжные вынесут заключение, что тут имело место "непреднамеренное
убийство на почве временного помешательства" или что-нибудь в этом роде,
что-нибудь в этом роде. Теперь наверняка все будет хорошо. Слушай, что с
тобой? Чего ты пригорюнился? Будь мужчиной!
- Ох, полковник, я слишком привык к несчастьям, к неудачам и
разочарованиям, и теперь малейшая добрая весть меня сбивает с ног. Все было
так безнадежно плохо, что добрую весть я просто не в силах перенести. Это
чересчур хорошо, чтоб быть правдой. Разве вы не видите, что сделали со мной
невзгоды? Волосы мои седеют, и я столько ночей не спал. Хоть бы уж все это
кончилось и мы могли отдохнуть! Хоть бы уж лечь и забыть обо всем! И пусть
бы это был просто сон, который прошел, и не вернется, и не потревожит нас
больше. Я смертельно устал!
- Бедный мальчик, не надо так говорить. Выше голову! Нас ждут лучшие
дни. Не отчаивайся. Лора опять будет с тобой, и Луиза, и матушка, и целое
море денег... а потом ты можешь уехать хоть на край света, если пожелаешь,
и забыть об этом окаянном городе. И, ей-богу, я поеду с тобой! Поеду,
честное слово! Выше голову! А я побегу, - надо сообщить друзьям добрые
вести.
Он крепко пожал Вашингтону руку и хотел уже идти, но тот в порыве
признательности и восхищения удержал его.
- Вы прекраснейший, благороднейший человек, полковник Селлерс! Другого
такого я не встречал! Если бы весь народ знал вас, как знаю я, вы бы не
оставались в безвестности, вы заседали бы в конгрессе!
Радость на лице полковника угасла, он опустил руку на плечо Вашингтона
и молвил сурово:
- Я всегда был другом вашей семьи, Вашингтон, и, кажется, всегда
старался в меру своего разумения поступать с тобой прямо и честно, как
мужчина с мужчиной. И мне кажется, никогда в моем поведении не было ничего
такого, что дало бы тебе право так меня оскорбить.
Он повернулся и медленно вышел, оставив пристыженного Вашингтона в
совершенном смятении. Не сразу Вашингтон собрался с мыслями. "Да ведь,
честное слово, - подумал он наконец, - я хотел только сказать ему приятное!
Право же, ни за что на свете не хотел бы я его обидеть!"