ГЛАВА III
 

    ЛОРА В КУЛУАРАХ КОНГРЕССА



Eet Jomfru Haar drager staerkere end ti Par Oxen*
______________
* В одном девичьем волоске больше силы, чем в упряжке из десяти быков
(датск.).

Проведя три месяца в Вашингтоне, Лора лишь в одном отношении осталась
той же, какой сюда приехала, а именно - она по-прежнему называлась Лорой
Хокинс. Во всем остальном она заметно изменилась.
Она приехала с Запада озабоченная, неуверенная в себе, опасаясь, что
ее чарам, и внешним и внутренним, не сравниться с чарами здешних женщин;
теперь же она твердо знала, что красота ее признана всеми, что и ума у нее
побольше, чем у других, и обаяния не занимать. Итак, обо всем этом она
могла больше не тревожиться. Далее. Когда она приехала в Вашингтон, у нее
была привычка к строгой экономии, а денег не было, - теперь она изысканно
одевается; покупая что-нибудь, не задумывается над тем, сколько надо
заплатить; и денег у нее вдоволь. Она щедро помогает матери и Вашингтону, а
также и полковнику Селлерсу, который всякий раз навязывает ей долговую
расписку с указанием процентов, - тут он непоколебим: она непременно должна
получать проценты! Это стало излюбленным занятием полковника -
просматривать счета и убеждаться, что проценты выросли до кругленькой
суммы. Каким надежным, хоть и скромным подспорьем будут они для Лоры, если
ее постигнут какие-либо превратности судьбы! По правде говоря, полковник не
сомневался, что он-то сумеет защитить Лору от бедности; и если ее
расточительность минутами тревожила его, он тотчас отмахивался от
неприятных мыслей, говоря себе: "Пусть живет как знает... даже если она
потеряет все, она обеспечена: уже одни эти проценты принесут ей вполне
приличный доход".
Лора была в наилучших отношениях со многими членами конгресса, и кое у
кого возникли подозрения на ее счет: поговаривали, что она принадлежит к
презренной категории кулуарных политиков; но разве злые языки пощадят хоть
одну красивую женщину в таком городе, как Вашингтон? Люди непредубежденные
не склонны были осудить Лору на основании одних только подозрений, и потому
злословие не слишком повредило ей. Конечно, она всегда весела, стала
знаменитостью, - и даже странно было бы, если бы о ней не сплетничали. Но
она постепенно привыкала к известности и научилась сидеть в театре с самым
невозмутимым видом под перекрестным огнем полусотни направленных на нее
лорнетов; она не обнаруживала досады, даже когда ей случалось, проходя по
улице, услышать негромкое: "Это она!"
В воздухе носились слухи о широких, но неопределенных планах, которые
должны были в конечном счете принести Лоре миллионы; одни подозревали, что
существует один план, другие - другой, но точно никто ничего не знал. Все
были уверены только в одном: Лора владеет поистине княжескими поместьями,
ее земли необъятны и им цены нет, и правительство непременно хочет
приобрести их в интересах общества; а Лора соглашается продать землю, но,
во всяком случае, не слишком к этому стремится и отнюдь не торопится.
Ходили слухи, что сделка давно бы состоялась, если бы не сенатор Дилуорти,
который решил, что правительство получит эту землю лишь при одном условии:
чтобы она была использована для блага и просвещения негров. Лоре же, как
говорили, все равно, для чего используют ее землю (правда, ходили и
противоположные слухи), но имеются еще и другие наследники, для которых
желание сенатора - закон. Наконец многие утверждали, что хоть и нетрудно
продать правительству землю во имя благополучия негров, прибегнув к обычным
методам воздействия при голосовании, но сенатор Дилуорти не желает, чтобы
на столь прекрасное благотворительное начинание пала хоть тень продажности,
- он твердо решил, что ни один голос не должен быть куплен. Никто не мог
добиться от Лоры сколько-нибудь определенных сведений на этот счет, и
сплетни питались главным образом догадками. Но благодаря этим сплетням и
слухам Лору считали необычайно богатой и ожидали, что в скором будущем
богатства ее умножатся. А потому ей усердно льстили и не меньше того
завидовали. Ее состояние привлекало толпы обожателей. Быть может, сначала
они являлись, чтобы преклониться перед ее богатством, но быстро становились
горячими поклонниками ее самой.
Перед ее чарами не устояли иные из виднейших людей того времени. Лора
никого не отвергала, когда за нею начинали ухаживать, но позднее, когда
человек был уже по уши влюблен, объявляла ему о своем твердом решении: она
никогда не выйдет замуж! Неудачливому влюбленному оставалось только
удалиться, ненавидя и кляня всех женщин на свете, а Лора преспокойно
прибавляла к своим трофеям еще один скальп, с горечью вспоминая тот черный
день, когда полковник Селби втоптал в грязь ее любовь и ее гордость. И
скоро молва стала утверждать, что путь ее вымощен разбитыми сердцами.
Бедняга Вашингтон с течением времени обнаружил, что и он, как его
необычайно одаренная сестра, являет собою чудо ума. Он никак не мог понять,
откуда сие (ему и в голову не приходило, что это как-то связано со слухами
о громадном состоянии его семьи). Он не мог найти этому каких-либо разумных
объяснений, - оставалось примириться с фактом, не пытаясь разрешить
загадку. Он и сам не заметил, как его вовлекли в лучшее столичное общество
- и вот за ним ухаживают, им восхищаются и завидуют ему, словно он
заморский цирюльник, из тех, что иной раз залетают к нам, присвоив себе
громкий титул, и женятся на глупой дочке какого-нибудь богатого дурака.
Случалось, на званом обеде или на торжественном приеме Вашингтон оказывался
в центре общего внимания и, заметив это, чувствовал себя прескверно. Надо
было хоть что-нибудь сказать, и он копался в недрах своего мозга, подрывал
заряд, а когда разлетались во все стороны обломки и рассеивался дым, ему-то
самому результат казался довольно жалким: глыба-другая пустой породы... и
его поражало, что все восхищались так, словно он добыл тонну-другую чистого
золота. Каждое его слово приводило слушателей в восторг и вызывало шумные
похвалы; ему случалось невольно подслушать, как иные уверяли, что он
человек блестящего ума, - это говорили чаще всего девицы на выданье и их
мамаши. Оказалось, в городе повторяют кое-какие его удачные словечки. Когда
Вашингтону приходилось что-нибудь такое услышать, он запоминал это
изречение и дома, без свидетелей, пытался разобраться: что же тут хорошего?
На первых порах ему казалось, что и попугай может сказать не глупее; но
постепенно он стал думать, что, пожалуй, недооценивает себя, - и после
этого стал анализировать свои остроты уже не без удовольствия и находил в
них блеск, которого, как видно, в былые времена просто не замечал; он
старался запомнить острое словечко и не упускал случая щегольнуть им перед
новыми слушателями. Вскоре у него накопился изрядный запас таких блестящих
изречений, - тогда он стал довольствоваться тем, что повторял их, не
изобретая новых, чтобы не повредить своей репутации какой-нибудь неудачной
выдумкой.
В гостях, на балах и обедах Вашингтону вечно нахваливали, а то и
навязывали на попечение каких-то молодых девиц, и он начал опасаться, что
его умышленно преследуют; с тех пор он уже не мог наслаждаться светскими
увеселениями: его непрестанно мучил страх перед женскими кознями и
ловушками. Стоило ему уделить какой-нибудь девице хоть каплю внимания,
какого требует простая вежливость, и его тотчас объявляли женихом, - это
приводило Вашингтона в отчаяние. Иные из таких сообщений попадали в газеты,
и ему то и дело приходилось писать Луизе, что все это ложь и что она должна
верить в него, не обращать внимания на сплетни и не огорчаться из-за них.
Вашингтон, как и все вокруг, даже не подозревал, что в воздухе носится
великое богатство и, по всей видимости, готово свалиться на их семью. Лора
не пожелала ничего ему объяснить. Она сказала только:
- Имей терпенье. Подожди. Сам увидишь.
- Но когда же, Лора?
- Я думаю, ждать не так уж долго.
- А почему ты так думаешь?
- У меня есть основания, и серьезные. Ты только жди, имей терпенье.
- И мы будем так богаты, как говорят?
- А что говорят?
- О, называют громадную сумму. Миллионы!
- Да, это будут большие деньги.
- А сколько, Лора? Неужели правда миллионы?
- Да, пожалуй что и так. Это и правда будут миллионы. Ну, теперь ты
доволен?
- Просто в восторге! Ждать я умею. Я терпеливый, очень даже
терпеливый. Один раз я чуть было не продал нашу землю за двадцать тысяч
долларов, в другой раз - за тридцать тысяч, потом за семь тысяч, и еще раз
- за сорок; но всегда что-то подсказывало мне, что продавать не надо.
Какого бы я свалял дурака, если бы продал ее за такие жалкие гроши! Мы ведь
разбогатеем на земле, правда, Лора? Неужели ты мне даже этого не можешь
сказать?
- Нет, отчего же, могу. На земле, конечно. Но только смотри, никому ни
полслова, что ты узнал это от меня. Вообще не упоминай обо мне в связи с
этой землей, Вашингтон.
- Ладно, не буду. Миллионы! Вот здорово. Я, пожалуй, присмотрел бы
участок и построил дом... хороший участок, чтобы был и сад, и аллеи, и все
такое. Сегодня же и присмотрю. И заодно потолкую с архитектором, пускай
принимается за план. Никаких денег не пожалею, пусть это будет самый
прекрасный дом на свете... - Вашингтон помолчал, не замечая, что Лора
улыбается, потом прибавил: - Как по-твоему, Лора, чем облицевать главный
холл - цветными изразцами или просто деревянными панелями пооригинальнее?
Лора от души рассмеялась, - давно уже никто не слышал от нее такого
смеха; впервые за много месяцев перед Вашингтоном была прежняя Лора.
- А ты все такой же, Вашингтон, ни капельки не изменился, - сказала
она. - Только деньги где-то замаячили, еще первого доллара в глаза не
видать, а ты уже заранее начинаешь швыряться ими направо и налево!
Она поцеловала брата, пожелала ему доброй ночи и ушла, а он, если
можно так выразиться, по уши погрузился в блаженные грезы.
Проводив сестру, Вашингтон поднялся и два часа подряд в лихорадочном
волнении шагал из угла в угол, а к тому времени, как он снова сел, он успел
жениться на Луизе, построить дом, обзавестись семейством, женить сыновей и
выдать замуж дочек, потратить свыше восьмисот тысяч долларов на одни только
предметы роскоши - и умереть, оставив состояние в двенадцать миллионов.