ГЛАВА XXII
 
	

    В ФОЛКИЛЕ. ФИЛИП ВЛЮБЛЕН, ГАРРИ ОЧЕНЬ СТАРАЕТСЯ



Wohl giebt es im Leben kein susseres Gluck,
Als der Liebe Gestandniss im Liebchen's Blick;
Wohl giebt es im Leben nicht hoher Lust,
Als Freuden der Liebe an liebender Brust.
Dem hat nie das Leben freundlich begegnet,
Den nicht die Weihe der Liebe gesegnet.
Doch der Liebe Gluck, so himmlisch, so schon.
Kann nie ohne Glauben an Tugend bestehn.

Korner*.
______________
* Нет большего счастья, чем взором своим
Во взоре любимой прочесть: ты любим;
И радости большей вовек не найти,
Чем радость любви, что теснится в груди.
Любовь - величайшее благо на свете,
Тот счастья не знал, кто его не изведал.
Но счастье любви может там лишь цвесть,
Где рядом цветут и честность и честь. - Кернер (нем.).

О ke aloha ka mea i oi aku ka maikai
mamua о ka umeki poi a me ka ipukaia*.
______________
* Любовь манит нас больше,
чем жареная рыба или миска слабого поя (гавайск.).

Зимой произошло событие, вызвавшее необычайный интерес у всех
обитателей дома Монтегю и у поклонников обеих молодых девиц.
В отеле "Сассакус" остановились двое молодых людей, приехавших с
Запада.
В Новой Англии принято называть гостиницы именем какого-нибудь давно
скончавшегося индейца; дорогой покойник, разумеется, не имел никакого
касательства к гостиницам, но его воинственное имя должно внушать чувство
почтения робкому путнику, ищущему приюта, и переполнять его сердце
благодарностью к доброму, благородному портье, который отпустит его
восвояси, не сняв с него скальп.
Приехавшие с Запада джентльмены не были ни студентами Фолкилской
семинарии, ни лекторами по физиологии, ни агентами страховой компании.
Дальше этих трех догадок фантазия тех, кто прочел в книге записей имена
новых постояльцев - Филип Стерлинг и Генри Брайерли из Миссури, - не
простиралась. Сами же приезжие были молодцы хоть куда, об этом спорить не
приходилось: их мужественные обветренные лица и непринужденные уверенные
манеры произвели впечатление даже на самого портье гостиницы "Сассакус".
Мистер Брайерли сразу показался ему человеком весьма состоятельным, который
ворочает огромными капиталами. Гарри умел вскользь упомянуть о
капиталовложениях на Западе, о железнодорожных магистралях, фрахтовых
операциях и о прямой линии, идущей к Южной Калифорнии через индейские
территории; причем он делал это так, что каждое, даже самое случайное его
слово приобретало особый вес.
- Городок у вас довольно приятный, сэр, - сказал Гарри портье, - а
такой уютной гостиницы я нигде, кроме Нью-Йорка, не видел. Если вы сможете
подобрать нам достаточно удобный двух- или трехкомнатный номер, мы,
пожалуй, проживем у вас несколько дней.
Люди, подобные Гарри, везде берут от жизни все лучшее, и наш
услужливый мир охотно помогает им в этом. Филип вполне удовлетворился бы и
менее дорогостоящими апартаментами, но широкая натура Гарри не признавала
никаких ограничений.
Зимой железнодорожные изыскания и земельные спекуляции в Миссури
заглохли, и молодые люди воспользовались затишьем в делах, чтобы съездить в
восточные штаты; Филип хотел выяснить, нет ли у его друзей-подрядчиков
желания уступить ему небольшой участок на ветке Солт-Лик - Пасифик, а Гарри
намеревался развернуть перед своим дядюшкой перспективы создания нового
города у Пристани Стоуна и добиться правительственных ассигнований на
работы по развитию судоходства на Гусиной Протоке и на строительство
речного порта. Гарри захватил с собой карту этой могучей реки: тут был и
порт с верфями и причалами, у которых теснилось множество пароходов, и
густая сеть железных дорог вокруг, и огромные элеваторы на берегу реки, -
иначе говоря, все, что могло породить воображение полковника Селлерса и
мистера Брайерли вместе взятых. Полковник ничуть не сомневался, что Гарри
пользуется на Уолл-стрит и среди конгрессменов достаточным влиянием, чтобы
добиться осуществления их замыслов, и, ожидая его возвращения в своем
убогом домишке в Хоукае, с беспредельной щедростью кормил изголодавшуюся
семью блистательными надеждами.
- Не рассказывайте им слишком много, - говорил полковник своему
компаньону. - Достаточно, чтобы у них был хоть небольшой интерес в деле;
любому конгрессмену, скажем, хватит земельного участка в пригороде Пристани
Стоуна, но с маклерами придется, видимо, поделиться частью самого города.
Однако на Уолл-стрит Гарри не обнаружил предсказанного полковником
Селлерсом рвения субсидировать работы на Пристани Стоуна (здесь такие карты
были не в диковинку); что же касается ассигнования на развитие судоходства
на реке Колумба, то дядюшка Гарри и некоторые маклеры смотрели на это дело
более благосклонно и даже не прочь были основать для этой цели компанию.
Ассигнование, если бы удалось его добиться, - это штука весьма осязаемая!
Не все ли равно, на что оно предназначено: важно, чтобы деньги оказались у
тебя в руках.
До начала этих немаловажных переговоров Филип уговорил Гарри
прокатиться ненадолго в Фолкил; впрочем, особенно уговаривать его не
пришлось, так как ради нового смазливого личика Гарри готов был в любую
минуту предать забвению все земли Запада, и, надо признаться, он ухаживал
за женщинами с такой легкостью, что это ничуть не мешало ему заниматься
более серьезными делами. Разумеется, он не понимал, как мог Филип влюбиться
в девушку, которая изучает медицину, но не возражал против поездки в
Фолкил, уверенный, что там найдутся девушки, которым стоило бы посвятить
недельку-другую.
В доме Монтегю молодых людей приняли с обычным гостеприимством и
радушием.
- Рады снова видеть тебя! - прочувствованно воскликнул сквайр. - Добро
пожаловать, мистер Брайерли, мы всегда рады друзьям Филипа.
- Нет на свете такого места, где мне было бы так хорошо, как у вас,
разве только в родительском доме, - откликнулся Филип, оглядывая
приветливое жилище сквайра и пожимая всем руки.
- Однако нам долго пришлось ждать, чтобы вы приехали и сказали нам об
этом, - заметила Алиса с отцовской прямотой. - Подозреваю, что и нынешним
приездом мы обязаны только вашему внезапному интересу к Фолкилской
семинарии.
Лицо Филипа всегда выдавало его чувства; покраснел он и на этот раз.
Но прежде чем он успел преодолеть смущение и что-либо ответить, вмешался
Гарри:
- Теперь понятно, почему Фил хочет строить на Пристани Стоуна - это
наш город в Миссури - семинарию, хотя полковник Селлерс настаивает на
университете. У Фила, по-видимому, слабость к семинариям.
- А у твоего Селлерса слабость к университетам. Лучше бы строил
начальные школы, - возразил Филип. - Видите ли, мисс Алиса, полковник
Селлерс - большой друг нашего Гарри - вечно пытается построить дом, начиная
с крыши.
- Думаю, что на бумаге выстроить университет ничуть не труднее, чем
семинарию, зато выглядит он намного солиднее, - глубокомысленно ответил
Гарри.
Сквайр засмеялся и сказал, что это совершенно верно. Почтенному
джентльмену не понадобилось длинного разговора с полными надежд владельцами
будущего города, он сразу понял, что такое Пристань Стоуна.
Пока Филип подбирал слова, чтобы задать вопрос, казавшийся ему
необычайно трудным, дверь неслышно отворилась, и вошла Руфь. Оглядев
собравшихся, она с искрящимися глазами и веселой улыбкой подошла к Филипу и
пожала ему руку. Она держалась так непринужденно, так искренне и сердечно,
что наш герой Дальнего Запада вдруг почувствовал себя робким и неловким
мальчишкой.
На протяжении долгих месяцев мечтал он об этой встрече и сотни раз
рисовал ее себе, но никогда не представлял именно такой. Ему думалось, что
они встретятся неожиданно, например, когда она будет возвращаться после
занятий домой или, ни о чем не подозревая, войдет в комнату, где он уже
ждет ее; и тут она обязательно воскликнет: "Фил!" - и умолкнет и, может
быть, покраснеет, а он, сдержанный, хотя и взволнованный встречей, ласково
успокоит ее, выразительно возьмет за руку, а она робко поднимет на него
глаза и после долгих месяцев разлуки, может быть, позволит ему... Боже!
Сколько раз он мечтал об этой минуте и спрашивал себя, какой будет эта
встреча! Но случилось то, чего он меньше всего ожидал: смутился он, а не
она, да еще отчего - оттого, что его встретили сердечно и задушевно!
- Мы слышали, что вы остановились в "Сассакусе", - заговорила Руфь. -
А это, наверное, ваш друг?
- Прошу прощения, - кое-как выговорил наконец Филип, - да, это мистер
Брайерли, о котором я вам писал.
Руфь дружески поздоровалась с Гарри. Филип и не ждал иного отношения к
своему другу, хоть его и задело, что она поздоровалась с ними обоими
совершенно одинаково; Гарри же принял это за обычную дань, воздаваемую ему
прекрасным полом.
После расспросов, как они доехали и как им жилось на Западе, разговор
стал общим; вскоре Филип обнаружил, что он беседует со сквайром о земельных
участках, железных дорогах и на другие темы, на которых ему трудно было
сосредоточиться, так как до его слуха доносились обрывки оживленного
разговора между Руфью и Гарри; он слышал такие слова, как "Нью-Йорк",
"опера", "прием", и понял, что Гарри дал волю своей фантазии и пустился в
подробное описание светской жизни.
Гарри знал все, что можно знать о театре, артистических уборных и
закулисном мире (так, по крайней мере, говорил он сам); к тому же он знал
довольно много опер и умел увлекательно рассказывать их сюжет, вскользь
упоминая, что вот в этом месте вступает сопрано, а в этом бас, и тут же
принимался напевать первые такты их арий: та-ра, та-ра, тим-там. Потом он
давал понять, что совершенно не удовлетворен тем, как бас исполнял
речитатив ("там внизу, средь трупов хладных"), и очень мило, с
непринужденной легкостью разбирал всю оперу, между тем как не смог бы
пропеть до конца ни одной арии даже под страхом смерти, - впрочем, если бы
и попытался, то пропел бы непременно фальшиво, так как слуха у него не
было. Но он обожает оперу, держит ложу и по временам заглядывает в нее,
чтобы прослушать любимую сцену или встретиться со своими светскими
друзьями. Если Руфь когда-нибудь приедет в Нью-Йорк, он будет счастлив
отдать свою ложу ей и ее друзьям! Разумеется, Руфь была в восторге от его
любезности.
Когда она рассказала об этом Филипу, он лишь сдержанно улыбнулся и
выразил надежду, что ей повезет и что, когда она приедет в Нью-Йорк, ложа
не окажется уже отданной на этот вечер кому-нибудь другому.
Сквайр уговаривал молодых людей остановиться у него и непременно хотел
послать за их вещами в гостиницу; Алиса поддержала отца, но у Филипа были
свои причины отказаться. Однако гости остались ужинать, а вечером Филип
целый час беседовал с Руфью наедине, радуясь, что она, как и прежде,
разговаривает с ним без всякого стеснения, рассказывает о своих планах и
занятиях в Филадельфии, расспрашивает о его жизни на Западе и надеждах на
будущее с неподдельным интересом, совсем как сестра; правда, это было не
совсем приятно Филипу, ему хотелось бы услышать в ее тоне иные нотки. Но в
мечтах и планах Руфи Филип не уловил даже намека на то, что она как-то
связывает свое будущее с ним, тогда как сам он не мог и шагу ступить без
мысли о Руфи и все его планы так или иначе касались ее; ничто не
удовлетворяло его, если она не была к этому причастна. Богатство, доброе
имя имели для него цену лишь в той мере, в какой они что-то значили для
Руфи; иногда ему казалось, что, не живи Руфь на земле, он сбежал бы в
какой-нибудь забытый богом и людьми уголок и доживал бы там свои дни в
полном одиночестве.
- Я надеялся, - говорил Филип Руфи, - сделать первый шаг на железной
дороге и заработать хотя бы столько, чтобы можно было вернуться на Восток и
заняться чем-нибудь, что мне больше по вкусу. Жить на Западе мне бы не
хотелось. А вам?
- Я как-то не задумывалась об этом, - ничуть не смутясь, ответила
Руфь. - Одна девушка, окончившая нашу семинарию, уехала в Чикаго, и у нее
там довольно большая практика. Я еще не знаю, куда поеду. Мама будет в
ужасе, если я стану разъезжать по Филадельфии в докторской двуколке.
Филип рассмеялся, представив себе эту картину.
- А теперь, после приезда в Фолкил, вам так же хочется этого, как
прежде?
Филип и не подозревал, что попал не в бровь, а в глаз: Руфь сразу
задумалась, сможет ли она лечить тех молодых людей и девушек, с которыми
познакомилась в Фолкиле. Однако она не хотела признаваться даже самой себе,
что ее взгляды на будущую профессию хоть сколько-нибудь переменились.
- Нет, здесь, в Фолкиле, я не собираюсь практиковать; но должна же я
чем-то заняться, когда кончу курс. Почему бы не медициной?
Филипу хотелось объяснить ей почему; но если сама Руфь этого еще не
поняла, то всякие объяснения бесполезны.
Гарри всегда чувствовал себя одинаково уверенно - поучал ли он сквайра
Монтегю тому, как выгодно вкладывать капитал в штате Миссури, толковал ли о
развитии судоходства на реке Колумба, о проекте более короткого
железнодорожного пути от Миссисипи до Тихого океана, разработанном им и еще
кое-кем в Нью-Йорке; потешал ли миссис Монтегю рассказами о своих поварских
подвигах в лагере; или рисовал перед мисс Алисой забавные контрасты между
жизнью в Новой Англии и на границе, откуда он приехал.
В обществе Гарри трудно было соскучиться: когда ему изменяла память,
на помощь приходило воображение, и он рассказывал свои истории так, будто и
сам в них верил - впрочем, возможно так оно и было. Алисе он показался
очень занятным собеседником, и она с таким серьезным видом внимала его
вымыслам, что он увлекся и хватил через край. Даже миллионер не сумел бы
более непринужденно намекнуть в разговоре о своей холостяцкой квартире в
городе и фамильном особняке на берегу Гудзона.
- Странно, - заметила Алиса, - что вы не остались в Нью-Йорке и
предпочли подвергнуть себя всем тяготам жизни на Западе.
- Дух приключений! - ответил Гарри. - Я устаю от Нью-Йорка. Кроме
того, мне надо было проследить за ходом кое-каких операций, участником
которых я невольно оказался. Только на прошлой неделе в Нью-Йорке
настаивали, чтобы я поехал в Аризону, - там наклевывается крупное дело с
алмазами. Но я сказал: "Нет, в спекуляциях я не участвую. У меня свои дела
в Миссури"; да и пока Филип там, я его ни за что не оставлю.
Когда друзья возвращались в тот вечер в гостиницу, Филип, пребывавший
отнюдь не в лучшем настроении, не выдержал:
- Какого черта ты сегодня так расхвастался, Гарри?
- Расхвастался? - воскликнул Гарри. - Я просто хотел, чтобы вечер
прошел приятнее. А потом, я так или иначе когда-нибудь сделаю все, о чем
говорил. Не все ли равно, в каком времени и наклонении я употребил какой-то
там глагол? Говорил же мне дядюшка только в прошлую субботу, что я с таким
же успехом могу отправляться в Аризону искать алмазы? Уж если производить
впечатление, то лучше хорошее, чем плохое.
- Чепуха. Скоро ты дойдешь до того, что сам будешь верить в свои
выдумки.
- Вот увидишь! Когда мы с Селлерсом добьемся ассигнования, я покажу
тебе и квартиру в городе, и дом на Гудзоне, и ложу в опере.
- Боюсь, что они будут похожи на плантацию полковника Селлерса в
Хоукае. Ты когда-нибудь там был?
- Ну, не сердись, Фил! Она просто прелесть, эта малютка. Почему ты
раньше не говорил мне о ней?
- Кто это "просто прелесть"? - чуть не зарычал Филип; такой оборот
разговора пришелся ему совсем не по душе.
- Миссис Монтегю, конечно, кто же еще?
И Гарри остановился, чтобы закурить, и некоторое время молча попыхивал
сигарой.
На этом размолвка кончилась, так как Гарри никогда не помнил зла и
полминуты, а Филип был слишком благоразумен, чтобы продолжать сердиться
из-за пустяков; к тому же ведь это он пригласил Гарри в Фолкил.
Молодые люди прожили в городке целую неделю, каждый день бывали в доме
Монтегю и принимали участие в обычных для Фолкила зимних развлечениях. Как
друзья Руфи и семейства Монтегю, они, естественно, получали приглашения на
званые вечера, а Гарри, со своей природной щедростью, дал небольшой
ответный ужин без особых затей: просто танцы в гостинице и легкая закуска с
прохладительными напитками. Все это стоило немалых денег Филипу, которому
пришлось оплатить счет.
Не прошло и недели, как характер Руфи предстал перед Филипом в новом
свете. Его удивило, что она способна так увлекаться пустыми забавами
фолкилского "света". Ему почти не удавалось серьезно поговорить с нею.
Около нее вечно порхал какой-нибудь мотылек, а когда Филип всем своим
поведением показывал ей, что ему это не нравится, она беззаботно смеялась и
принималась вышучивать его серьезность; она утверждала, что он становится
слишком мрачным и необщительным. В сущности, ему приходилось больше
разговаривать с Алисой, и он не пытался скрыть от нее свою тревогу.
Впрочем, он мог бы и не говорить этого Алисе: она сама видела все, что
происходит, и достаточно хорошо знала свою половину рода человеческого,
чтобы понимать, что лишь время может помочь Филипу.
- Руфь - хорошая девушка, Филип; она ничуть не изменила своим
убеждениям и целям, но разве вы не видите, что она только сейчас
обнаружила, как приятно повеселиться? Мой вам совет: не показывайте вида,
что вас это задевает.
В свой последний вечер в Фолкиле друзья были в гостях у Монтегю, и
Филип надеялся, что на этот раз он увидит Руфь в другом настроении. Но
ничуть не бывало: она была веселее прежнего, а в глазах и смехе ее таилось
что-то опасно-проказливое.
- Проклятье! - пробормотал Филип. - Она совсем голову потеряла!
Ему хотелось поссориться с нею, выбежать из дома с самым трагическим
видом и, может быть, даже блуждать по полям где-то далеко-далеко и там
подставить свое пылающее чело прохладному звездному дождю, совсем как в
романах, - но ничего из этого не вышло. Руфь, как это бывает с женщинами,
совершенно не чувствовала себя виноватой и очаровывала Филипа больше чем
когда-либо скромным кокетством и многозначительными недомолвками. Один раз,
укоризненно перебив его гневную тираду, она даже сказала ему "ты", и сердце
его отчаянно забилось, так как он впервые услышал от нее это милое слово.
Неужели ее и правда привлекала bonhomie* и веселая самоуверенность
Гарри? Весь вечер они оживленно болтали, и время летело для них
стремительно и незаметно. Руфь пела для Гарри, и не кто иной, как он,
переворачивал ей ноты и время от времени, когда считал, что это произведет
должное впечатление, сам подпевал басом. Да, вечер прошел очень весело, и
Филип был от души рад, когда все кончилось, - в том числе и затянувшееся
прощание с семейством Монтегю.
______________
* Добродушие (франц.).

- До свидания, Филип! Доброй ночи, мистер Брайерли! - донесся до них
звонкий голос Руфи, когда они шли по аллее; и Филип подумал, что Руфь не
его имя назвала последним.

balet-v-teatre.ru передаёт, что теперь в Московских театрах спектакли будут дублироваться на разных языках.