ГЛАВА XXIV
 

    ГЛАВА XXIV



    ГОРОД ВАШИНГТОН



Cante-teca. Iapi-Waxte otonwe kin he cajeyatapi nawahon;
otonwe wijice hinca keyapi se wacanmi.
Toketu-kaxta. Han, hecetu; takuwicawaye wijicapi ota hen
tipi*.
______________
* Кристиан. Я слышал о городе, который зовется Сладкоречье; помнится,
мне говорили, что в нем собраны несметные сокровища.
Бай-Эндз. Да, я могу это подтвердить; у меня там много богатой родни
(на языке индейцев сиу (дакота)).

Для выросшего в провинциальной глуши Вашингтона Хокинса столица
великой республики была совершенно новым миром. Сент-Луис был больше, но
если и появлялись в нем новые жители, то приезжали они только из
близлежащих городков и поселков и потому так походили друг на друга, будто
были членами одной семьи. В Вашингтон же люди съезжались со всех концов
света, и смена лиц, обычаев и мод была здесь поистине нескончаема.
Вашингтону Хокинсу никогда не приходилось бывать в сент-луисском "свете",
он ничего не знал о жизни состоятельных граждан и ни разу не заглядывал в
их дома. Поэтому все, что касалось современных удобств и роскоши, было для
него чудесным откровением.
Город Вашингтон представляет интерес для каждого из нас. И чем чаще мы
туда приезжаем, тем все больше нового и интересного открываем в нем для
себя. Но, может быть, читатель еще не бывал в Вашингтоне? Так слушайте же.
Вы приезжаете туда или вечером - причем так поздно, что до утра вы уже не
сможете ничего сделать или увидеть; или утром - так рано, что вы поневоле
отправляетесь в отель поспать часок-другой, пока солнце лениво перебирается
через океан. Приехать же в какой-нибудь другой, более удобный промежуточный
час невозможно, так как ключи от единственной двери, через которую можно
попасть в город или уехать из него, находятся в руках железнодорожной
компании, а уж она-то всегда сумеет позаботиться о том, чтобы вы не
своевольничали. Вы приезжаете в Вашингтон в довольно хорошем настроении,
ибо от Балтимора до столицы всего тридцать восемь миль и вас успели
оскорбить всего три раза (при условии, что вы ехали не в спальном вагоне, -
там среднее количество оскорблений несколько выше): первый раз в Балтиморе,
где вам компостировали билет; второй раз - когда вы хотели войти в вагон
"только для дам", не подозревая, что такие вагоны существуют; и третий раз
- когда вы спросили у проводника, в котором часу поезд прибудет в
Вашингтон.
Вы выходите из вокзала на тротуар, и на вас, щелкая кнутами перед
самым вашим носом, набрасывается целая ватага извозчиков. Вы садитесь в
сооружение, по непонятным причинам называемое в столице "экипажем", и
удивляетесь, почему сей экипаж все еще ездит по городу, а не стоит в музее:
у нас сохранилось так мало древностей, и нам не делает чести, что мы так
плохо бережем то немногое, чем еще можем похвастаться. Наконец вы
приезжаете в отель... но здесь из простого милосердия лучше опустить
занавес, ибо, вы, конечно, приехали не в тот отель, в какой нужно! Ведь вы
новичок в городе, и ваша ошибка вполне понятна. Из ста девятнадцати отелей
Вашингтона только один хороший, а все остальные плохие. Но и этот
прославленный и популярный отель - худший из всех, когда-либо
существовавших в истории.
Итак, вы приехали. Зима. Ночь. Когда поезд остановился, шел снег.
Когда вы подъезжали к отелю, снег шел вперемежку с дождем. Когда вы
ложились спать, дождь шел уже сам по себе. Ночью ударил мороз и подул
сильный ветер, который снес с крыш несколько печных труб. Утром, когда вы
проснулись, стоял густой туман. Когда же вы в десять часов закончили свой
завтрак и вышли погулять, солнце ярко светило, воздух был свеж и ароматен:
а грязь и лужи - нескончаемы и непроходимы. Климат Вашингтона отличный,
надо только привыкнуть к нему.
Вам, конечно, хочется осмотреть город; посему вы берете зонтик, шубу и
веер и отправляетесь в путь. Скоро вы уже осваиваетесь с расположением
наиболее выдающихся достопримечательностей. Прежде всего вы замечаете
декоративные архитектурные украшения на фронтоне широко раскинувшегося
белоснежного дворца, верхняя часть которого выступает над кущей деревьев;
высокий изящный белый купол со статуей венчает дворец и красиво
вырисовывается на фоне голубого неба. Здание это - Капитолий. Досужие языки
сообщат вам, что по первоначальным подсчетам оно должно было стоить
двенадцать миллионов долларов и что правительству удалось построить его,
уложившись всего в двадцать семь миллионов.
Вы останавливаетесь позади Капитолия, чтобы полюбоваться видом -
поистине превосходным. Вам сразу становится ясно, что Капитолий стоит на
краю плоской возвышенности, доминируя над всей окружающей местностью; его
фасад смотрит на превосходную площадку для строительства большого города, -
смотрит, но ничего не видит... Причина же заключается в том, что, как
только был принят закон о перестройке здания Капитолия, владельцы земельных
участков подняли цены до таких нечеловеческих высот, что простые смертные
предпочли спуститься пониже и построить город на топком болоте, позади
этого храма свободы; и посему величественный фасад здания - с его массивной
колоннадой, изящно раскинувшимися портиками, живописными скульптурными
группами и широкими лестницами, сбегающими волнами белого мрамора к
подножию дворца, - глядит ныне на жалкие пустыри, среди которых кое-где
виднеются дешевые пансионы для приезжих.
Итак, вы отмечаете, что вам приходится любоваться видом, стоя не
впереди, а позади Капитолия. И, кстати, даже не с воздушных высот купола,
так как попасть туда можно, только пройдя сквозь огромную ротонду, и тогда
вам неминуемо придется осмотреть исторические фрески и барельефы, - а за
какие грехи должны вы переносить такие страдания? Кроме того, вам, может
быть, придется пройти через старое здание, - и тут уж вам никак не избежать
необходимости лицезреть мистера Линкольна, обращенного в камень некоей
молодой скульпторшей всего за десять тысяч долларов; и может статься, что
вы примете мраморную декларацию об освобождении, которую он держит в
вытянутой руке и глубокомысленно разглядывает, за сложенную пополам
салфетку, и, судя по его позе и выражению лица, вы еще, чего доброго,
подумаете, что ему не нравится, как она выстирана. А дело вовсе не в этом.
Никто не знает, что с ним такое происходит на самом деле, но все смотрят на
него и от души сочувствуют ему. Так или иначе, в купол вам не следует
подниматься ни при каких обстоятельствах, ибо сделать это и не увидеть
фресок - невозможно, - а почему вы обязаны интересоваться произведениями,
которые искусство породило в состоянии белой горячки?
Капитолий несомненно величественное и очень красивое здание как
снаружи, так и внутри, но осматривать его сейчас нет никакой необходимости.
И все же, если вам непременно хочется подняться в купол, поднимайтесь, -
что с вами поделаешь! С высоты купола вы бросаете общий взгляд на
живописные водные просторы, поблескивающие слева от вас, и видите то парус
на воде, то больницу для умалишенных на берегу; вдали, за рекой, на
небольшой возвышенности раскинулся приземистый желтый храм; ваш взор,
затуманенный набежавшей слезой, с любовью останавливается на нем, ибо вы
вспоминаете безвозвратно минувшее детство и сделанные из помадки и патоки
торты-Парфеноны - высшее счастье и блаженство тех дней. Вдали, но уже по
эту сторону реки, почти у самой воды, над грязью (или - по общепринятой
терминологии - над священной землей) высится памятник Отцу Отечества*.
Сооружение это очень похоже на заводскую трубу с обломанной верхушкой. За
его верхнюю часть все еще цепляется скелет полусгнивших лесов; по преданию,
дух Вашингтона часто спускается посидеть на стропилах и насладиться
символом уважения к нему, воздвигнутым соотечественниками в знак безмерной
благодарности. Говорят, памятник будет достроен когда-нибудь, но к тому
времени преклонение перед Вашингтоном вознесет его еще выше, и он будет
известен уже не как Отец, а как Пра-Прадедушка Отечества. Памятная
"заводская труба" возвышается на фоне мирного сельского пейзажа,
пронизанного безмятежным покоем. В бинокль вы сможете разглядеть коровники
у самого ее подножия, и довольных овечек, щиплющих вместо травы гальку,
которой много на этих пустынных пространствах, и утомленных свиней,
вкушающих отдохновение под священной сенью трубы.
______________
* Прозвище Джорджа Вашингтона.

С трудом вы отрываетесь от этого зрелища и смотрите вниз. Перед вами
открывается широкая Пенсильвания-авеню, которая тянется от Капитолия на
целую милю, а то и больше и, наконец, упирается в чугунную решетку,
установленную перед серой гранитной громадой с колоннами. Это здание
Казначейства - сооружение, которое сделало бы честь любой столице. Но зато
о магазинах и гостиницах, выстроившихся вдоль этого широкого проспекта, и
говорить не стоит, такие они убогие, жалкие и грязные. За Казначейством
виднеется большой белый сарай, расположенный на обширном, но весьма
неприглядном участке. Здесь живет президент. Сарай и снаружи достаточно
уродлив, но это пустяки по сравнению с его внутренним убранством.
Единственное, что глаз ваш отметит внутри этого дома, если он и сейчас
остался таким, каким был всегда, - это доведенную до математического
совершенства безвкусицу и унылое однообразие.
Прямо перед вами и справа от вас открывается вид на весь город. Это
длинные кварталы дешевых кирпичных домишек, среди которых кое-где
вздымается более или менее величественное архитектурное сооружение - обычно
какое-нибудь правительственное учреждение. Если к тому времени, когда вы
спуститесь вниз, снег еще не весь растает, вы, гуляя по Вашингтону и
осматривая его улицы, будете изумлены явной близорукостью отцов города:
ведь стоит только развести грязь чуточку пожиже, и улицы сразу превратятся
в удобные каналы.
Порасспрашивайте местных жителей, и вы обнаружите, что в Вашингтоне на
каждый квадратный акр земли приходится больше гостиниц и пансионов, чем в
любом другом городе Соединенных Штатов. Если вы попросите хозяйку одного из
этих пансионов приютить вас, она окинет вас суровым взором и спросит, не
являетесь ли вы членом конгресса. И, возможно, шутки ради вы ответите
утвердительно. Тогда она тут же заявит вам, что свободных мест нет. А когда
вы покажете ей ее собственное объявление в утренней газете, она, уличенная
и пристыженная, будет стоять перед вами и старательно делать вид, что
краснеет. Из чистой вежливости вы должны притвориться, что ей это удалось,
после чего она покажет вам комнаты и даже позволит выбрать одну из них, но
заставит уплатить вперед. Это вам в наказание за то, что вы прикинулись
членом конгресса. Если бы вы сразу объявили себя частным лицом, один ваш
чемодан мог бы служить достаточным залогом за комнату и стол. А если вы
проявите любопытство и спросите, в чем же дело, то, может статься, ваша
хозяйка окажется достаточно злонравной и объяснит вам, что личность и
собственность члена конгресса не подлежат аресту или задержанию и что она
сама не раз со слезами наблюдала, как народные избранники преспокойно
отправлялись из ее дома в свои штаты, увозя в качестве сувениров
неоплаченные счета. И если вы проживете в Вашингтоне несколько недель, то,
пожалуй, падете так низко, что поверите каждому ее слову.
В Вашингтоне вы, разумеется, ухитряетесь все увидеть и все разузнать.
Одним из первых и самых удивительных ваших открытий будет то, что в
Вашингтоне чуть ли не каждый встречный и уж наверняка всякий, кто находится
на государственной службе, - начиная от самого высокопоставленного
чиновника и кончая уборщицей, которая моет полы в министерских коридорах,
ночным сторожем и чернокожим боем, следящим за чистотой казенных
плевательниц - обладает Политическим Влиянием. Если вам не удастся склонить
к себе слух какого-нибудь сенатора или конгрессмена, начальника бюро или
руководителя департамента и уговорить его употребить свое "влияние" в вашу
пользу, вы не сможете получить в Вашингтоне даже самую ничтожную должность.
Сами по себе все ваши способности, достоинства и знания без необходимого
"влияния" окажутся бесполезным бременем. Население Вашингтона состоит почти
целиком из государственных служащих и лиц, их обслуживающих. Таких служащих
тысячи, они съехались сюда из всех уголков страны и получили местечки
благодаря посредничеству (правильнее было бы сказать - приказу) одного из
сенаторов или представителей от своего родного штата. Странно было бы вдруг
узнать, что какая-нибудь девушка захватила в одной из великих общественных
кормушек должность, оплачиваемую суммой в три или четыре доллара в неделю,
без поддержки того или иного политического вельможи, а просто потому, что
она достойная, способная и честная дочь свободной страны, в которой "все
равны, независимо от их звания и положения". Произойди что-нибудь подобное,
Вашингтон был бы ошеломлен. Если вы, допустим, член конгресса (не примите
это за оскорбление), и один из ваших избирателей, полный невежда, не
желающий докучать себе изучением чего бы то ни было и неспособный
заработать себе на пропитание, станет приставать к вам и просить о помощи,
то решитесь ли вы сказать ему: "Послушайте, друг мой, будь вы годны хоть на
что-нибудь, вы еще могли бы поступить на службу в другом месте, но здесь -
нет, ни в коем случае"? О нет. Вы ведете его в министерство и говорите:
"Послушайте, дайте-ка этому парню что-нибудь такое, чтоб он не слишком
скучал, а заодно и жалованье", - и все в порядке. Вы передали его на
попечение родины. Он дитя своей родины, пусть родина и заботится о нем. В
Вашингтоне есть что-то доброе, материнское, - это поистине великодушный
старый милосердный Национальный Приют для Сирых и Убогих.
Жалованье, выплачиваемое этому огромному людскому муравейнику
служащих, считается щедрым, но законным вознаграждением за
квалифицированный и полезный труд. Что же касается тех, кто занят в двух
палатах конгресса, то они не только получают такое же щедрое жалованье, но
упоминаются и в Законе о Дополнительных Вознаграждениях, который так ловко
и незаметно проскальзывает ежегодно в суматохе всеобщей наживы, обычно
знаменующей последний день работы очередной сессии конгресса, - а это, что
ни говори, двадцатипроцентная надбавка к годовому жалованью за... да просто
так, за здорово живешь.
Жизнь в столице стала для Вашингтона Хокинса источником непрестанных
удовольствий. Сенатор Дилуорти жил на широкую ногу, и комнаты Вашингтона
были сплошным очарованием: газовое освещение, холодная и горячая вода,
ванна, камины, мягкие ковры, прекрасные картины на стенах, книги о религии,
трезвости, благотворительности и финансовых операциях; вышколенные
чернокожие слуги, изысканная пища - одним словом, все, чего только может
пожелать человек. Что же до писчебумажных и канцелярских принадлежностей -
им не было конца, так как поставлялись они казной, да и марок тоже не
требовалось, ибо штампа сенатора было достаточно, чтобы в случае надобности
переслать по почте хоть целую лошадь.
А общество! Где еще встретил бы он такое блестящее общество?
Прославленные генералы и адмиралы, казавшиеся ему на Дальнем Западе
призрачными и нереальными, приходили и уходили у него на глазах, сидели
рядом с ним за обеденным столом, обращенные в осязаемую плоть; знаменитых
государственных деятелей он встречал теперь чуть ли не каждый божий день;
живой конгрессмен - диковинное существо, некогда внушавшее ему
благоговейный трепет, - теперь стал для Вашингтона заурядным явлением,
настолько заурядным, что он мог спокойно взирать на него, не приходя в
состояние экстаза и даже ни чуточки не смущаясь; порой выпадали еще более
счастливые минуты, и тогда ему удавалось лицезреть невооруженным глазом
даже иностранных послов, а однажды он видел самого президента и - остался
жив. Более того, в этом полном чудес мире таились неисчерпаемые возможности
- они носились в воздухе, и он, Вашингтон Хокинс, дышал этим воздухом и
чувствовал себя здесь в родной стихии; никакой другой воздух не наполнял
его легкие такой приятной свежестью. Наконец-то он обрел рай на земле.
Чем больше он видел своего покровителя, сенатора Дилуорти, тем больше
почитал его и тем яснее выступало перед ним все моральное величие этой
натуры. "Пользоваться дружбой и поддержкой такой выдающейся личности, -
писал Вашингтон в одном из писем к Луизе, - настоящее счастье для молодого
человека, чей жизненный путь был омрачен всякого рода невзгодами и
препятствиями".
Проходили недели; Гарри Брайерли флиртовал, танцевал, придавая еще
больше блеска блестящим приемам в доме сенатора, и старательно
"обрабатывал" конгрессменов в интересах развития судоходства на реке
Колумба. Тем временем сенатор Дилуорти так же упорно трудился в интересах
того же дела, - впрочем, и в интересах других дел не меньшей
государственной важности. Гарри часто посылал Селлерсу ободряющие письма;
из них легко было понять, что Гарри - любимчик всего Вашингтона и что он-то
уж как-нибудь "протолкнет это дело", что помощь, оказываемая ему "стариной
Дилуорти", кое-что значит, - да, да, кое-что, тем более что "в нашем деле
не следует пренебрегать и малым", - как выразился Гарри.
Вашингтон Хокинс время от времени посылал Селлерсу официальные пакеты.
Из одного его письма явствовало, что если поначалу никто из членов
бюджетной комиссии палаты представителей не поддерживал ассигнование, то
теперь не хватает всего лишь одного голоса до благоприятного большинства.
Письмо заканчивалось так:

"Само провидение способствует успеху нашего дела.
За Эбнера Дилуорти, С.С.Ш. -
Вашингтон Хокинс, Л.С."

В конце недели Вашингтон мог сообщить приятную новость (как и всегда -
казенным пакетом): недостающий голос обеспечен, законопроект одобрен
комиссией. Последующие письма повествовали об опасностях, которым
законопроект подвергался в Общей комиссии, и о том, как он все-таки еле-еле
"проскочил" после третьего чтения. Затем начали поступать письма,
рассказывавшие о борьбе мистера Дилуорти в сенате против упрямого
большинства в его собственной комиссии и о том, как один за другим эти
джентльмены сдавали позиции, пока наконец сенатор не добился большинства в
свою пользу.
После этого наступило затишье. Вашингтон Хокинс внимательно следил за
всеми перипетиями дела; ему это было тем легче, что он числился
делопроизводителем как этой комиссии, так и еще одной. В качестве личного
секретаря он не получал никакого жалованья, зато два делопроизводительства,
добытые его благодетелем, давали ему в общей сложности двенадцать долларов
в день, не считая двадцатипроцентного дополнительного вознаграждения,
которое он, несомненно, получит большинством голосов на последнем заседании
сессии.
Вашингтон препроводил законопроект в Общую комиссию сената, где тот
снова боролся за свое право на существование и кое-как преодолел все
препятствия. В положенное время Вашингтон стал свидетелем его второго
чтения, и наконец наступил день великих испытаний: законопроект пустился в
свое последнее плавание. В течение нескольких невыносимо напряженных минут
Вашингтон с затаенным дыханием слушал поименное голосование: "За!"
"Против!" "Против!" "За!". Дольше он не мог выдержать. Он убежал с галереи
и помчался домой ждать результатов голосования.
По прошествии двух или трех часов сенатор вернулся в лоно своей семьи,
ожидавшей его к обеду. Вашингтон вскочил и бросился навстречу, но не успел
еще нетерпеливый вопрос сорваться с его уст, как сенатор сказал:
- Теперь мы можем ликовать, сын мой: провидение увенчало наши усилия
успехом!