ГЛАВА III
 

    ДЯДЯ ДЭНИЕЛ ВПЕРВЫЕ ВИДИТ ПАРОХОД



Babillebaboul (disoit-il) voici pis qu'antan Fuyons!
C'est, par la mort baeuf, Leviathan, descript par le
noble prophete Moses en la vie du sainct homme Job. Il
nous avallera tous, comme pilules... Voy-le-cy! О que tu
es horrible et abhominable!.. Ho! ho! Diable, Satanas,
Leviathan! Je ne te peuz veoir, tant tu es ideux et
detestable!

Rabelais, Pantagruel, b. IV, c. 33*.
______________
* "Бабилебабу! - сказал он. - Это еще хуже, чем в тот раз. Бежим!
Провалиться мне на месте, если это не Левиафан, о котором благородный
пророк Моисей говорит в своем жизнеописании Иова. Он проглотит нас всех,
как пригоршню пилюль... Вот он! О, как ты ужасен и отвратителен!..
Ох-хо-хо! Дьявол, Сатана, Левиафан! Не могу я смотреть на тебя, такой ты
уродливый и гнусный" - Ф.Рабле, Пантагрюэль, кн. IV, гл. 33 (старофранц.).

Каким бы нескончаемым и тоскливым ни казалось путешествие взрослым
переселенцам, дети только дивились и восхищались; для них это был мир
чудес, и они верили, что он населен таинственными карликами, великанами и
духами, о которых рабы негры любили рассказывать им по вечерам при неверном
свете кухонного очага.
В конце первой недели путешествия Хокинсы остановились на ночлег
вблизи жалкой деревушки, которая дом за домом сползала в подмывавшую берег
ненасытную Миссисипи. Река несказанно поразила детей. В сгущавшихся
сумерках полоса воды шириною в милю казалась им океаном, а туманная кромка
деревьев на дальнем берегу - началом нового материка, которого никто, кроме
них, еще, конечно, не видал.
Дядя Дэн - сорокалетний негр, тетушка Джинни - его жена, тридцати лет,
молодая мисс - Эмилия Хокинс, молодой масса - Вашингтон Хокинс и молодой
масса - Клай, новый член семьи, усевшись после ужина рядышком на бревне,
глядели на удивительную реку и тихонько разговаривали о ней. Мелькая в
путанице разорванных облаков, высоко в небе плыла луна; темная река чуть
посветлела под ее рассеянным светом; в воздухе царила глубокая тишина,
которую, казалось, не нарушали, а лишь подчеркивали раздававшиеся по
временам звуки: крик совы, собачий лай, глухой гул обрушившегося где-то
вдали берега.
Все пятеро, сидевшие тесной кучкой на бревне, были детьми - по крайней
мере по своему простодушию и полному невежеству; и все, что они говорили о
реке, было по-детски наивно. Они с таким благоговением смотрели на
открывшуюся перед ними величавую и торжественную картину, так глубоко
верили в то, что в воздухе летают невидимые духи, которые движением крыльев
вызывают слабое дуновение ветерка, что невольно заговорили о
сверхъестественном, перейдя на тихий, таинственный шепот. Внезапно дядя Дэн
воскликнул:
- Дети, там что-то движется!
Все прижались друг к другу еще теснее, и у каждого сердце тревожно
забилось в груди. Дядя Дэн показал костлявым пальцем вниз по реке.
Где-то за лесистым выступом берега, черневшим в миле от них, нарушая
тишину, раздавалось глухое пыхтенье. Вдруг из-за мыса выглянул свирепый
огненный глаз, от которого по сумеречной воде наискосок побежала яркая
полоска света. Пыхтенье становилось все громче и громче, а сверкающий глаз
все увеличивался и сверкал все свирепее. В темноте начало вырисовываться
что-то огромное; из двух его высоких рогов валили густые клубы дыма, -
сверкнув звездами искр, они сливались с черной пеленой мрака. Темная
громада надвигалась все ближе и ближе, и вот уже вдоль ее вытянутых боков
засияли пятнышки света и, отражаясь в реке, побежали рядом с чудовищем,
словно фигурки из факельного шествия.
- Что это! Ой, что это, дядя Дэн?!
Проникновенно и торжественно прозвучал ответ:
- Это сам господь всемогущий! Скорее на колени!
Повторять не потребовалось: все тут же упали на колени. И пока
таинственное пыхтенье нарастало и приближалось, а грозный блеск все шире и
дальше разливался по реке, голос негра звенел мольбою:
- О господи, все мы грешники, большие грешники, да; и мы знаем, что
ежели попадем туда, в нехорошее место, значит так нам и надо. Но, боже,
хороший, добрый боженька, мы еще не совсем готовы, мы еще не готовы; дай
этим бедным детишкам немножко времени, совсем немножко. Коли уж тебе надо
кого-то забрать, то забери меня, старого негра. Милосердный боже, добрый ты
наш боженька, мы не знаем, за кем ты пришел, на кого направил свой глаз, но
раз ты примчался сюда в огненной колеснице, значит какой-то бедный грешник
дождался своего последнего часа. Господи, эти детишки не здешние, они из
Обэдстауна, там они ничего и знать не знали и ведать не ведали; ты и сам
понимаешь, что они не могут отвечать за чужие грехи. Боженька, добрый наш
боженька, не пристало твоему милосердию, твоему всепрощению и благому
долготерпению забирать этих детишек, когда кругом столько взрослых полны
порока и им давно пора жариться в аду! О господи, пощади этих детишек, не
отрывай их от друзей, прости им на этот, только на этот раз и рассчитайся
за все со мной, со старым негром. Тут я, господи, тут! Старый негр ждет, он
готов, господи, он... Сверкающий, пыхтящий пароход поравнялся с ними и
двигался теперь по реке шагах в двадцати. И вдруг, заглушая молитву,
раздался грохот продуваемых клапанов. Дядя Дэн мгновенно схватил под мышки
по ребенку и кинулся в лес; следом за ним помчались остальные. Потом,
устыдившись своей трусости, он остановился во тьме густого леса и крикнул
(правда, не слишком громко):
- Я тут, господи, я тут!
Минута напряженного ожидания - и ко всеобщему удивлению и радости
стало ясно, что господь бог прошествовал мимо, ибо страшный шум стал
утихать вдали. Предводительствуемые дядей Дэном, все осторожно направились
на разведку к покинутому бревну. Оказалось, что "всемогущий" уже
поворачивал за мысок, удаляясь вверх по течению; и пока они глядели,
последние огоньки, мигнув, исчезли, а пыхтенье становилось все тише и
наконец совсем замерло.
- Уф-ф! И ведь есть же такие, что говорят, будто молитва не помогает.
А знаешь ли ты, что бы сейчас с нами было, если бы не моя молитва? Вот
то-то!
- Дядя Дэн, значит ты думаешь, что это твоя молитва спасла нас? -
спросил Клай.
- Думаю? Ничего я не думаю: я знаю! Где были твои глаза? Разве ты не
видел, как господь шел на нас: тш-тшу, тш-тшу, тш-тшу! Да еще как
страшно-то! А зачем бы это ему, если бы его что-нибудь не рассердило? И
разве он не смотрел прямо на нас и не тянулся прямо к нам рукой? И неужели
ты думаешь, он отпустил бы нас, если бы никто его не попросил? Ну уж нет!
- По-твоему, он нас заметил, дядя Дэн?
- Да пойми же ты, дитя: я своими глазами видел, как он смотрел на нас!
- А ты не испугался, дядя Дэн?
- Нет, нет, сэр! Когда человек молится, он ничего не боится: никто его
и тронуть не посмеет.
- А почему же ты побежал?
- Да я... я... Масса Клай, когда на человека нисходит благодать, он
сам не знает, что творит; да, да, сэр: он сам ничего не знает! Можешь
подойти к нему и снять у него голову с плеч, и он даже не заметит. Вот
возьми, например, иудейских детей, что прошли сквозь огонь; они здорово
обожглись, еще как обожглись, - только сами-то они этого не почувствовали,
а раны у них тут же зажили; если б это были девочки, они, может,
спохватились бы, что их длинных волос не стало, но ожогов и они бы не
заметили.
- А может, это и были девочки? Я думаю, что девочки.
- Ты не можешь так думать, масса Клай. Тебя иногда и понять нельзя:
думаешь ты то, что говоришь, или говоришь такое, чего вовсе не думаешь? Ты
все говоришь одинаково.
- Но откуда мне знать, кто они были: мальчики или девочки?
- Господи боже мой, масса Клай, а библия на что? К тому же ты сам
говоришь "они". А в библии про женщин всегда пишут не "они", а "оне".
Некоторые будто и читать умеют, да сами не понимают, что они читают!
- Ну, дядя Дэн, мне кажется... Эй, глядите: еще один господь
поднимается по реке! Не может же их быть целых два?!
- На этот раз мы пропали, теперь уж наверняка пропали! Нет, масса
Клай, их не два, а один, и это тот же самый. Господь бог, когда хочет,
сразу где угодно появится. Ух ты! Дым так и валит, огонь так и пышет! Тут
уж не до шуток, дружок! Вишь, спешит, будто он что забыл! Пошли, дети; вам
пора спать. Бегите, бегите, а дядя Дэн пойдет в лес и помолится за вас.
Может, и удастся старому негру спасти вас еще раз.
Он и в самом деле ушел в лес и стал молиться за них, но он ушел так
далеко, что сам сомневался, мог ли господь, поспешая мимо, услышать его
молитву...