ГЛАВА VI
 

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ. ЮНАЯ КРАСАВИЦА ЛОРА

макр*
 *   Дела   десятилетней   давности  -  как  часто  они  кажутся  новью!
(китайск.).

Mesu eu azheiashet
Washkebematizitaking,
Nawuj beshegandaguze
Manwabegonig edush wen.

Ojibwa Nuguwioshang, p. 78*.
______________
* Юность гордая красою
На лице цветет небесном -
Ярче всех весенних красок,
Краше самой свежей розы - "Из "Песен оджибвеев" (на языке индейцев
чиппевеев).

Мы пропустим десять лет и расскажем о переменах, которые произошли в
судьбах наших героев за это время.
Судья Хокинс и полковник Селлерс успели нажить и потерять по два-три
скромных состояния и теперь живут в нужде. У Селлерса две пары близнецов и
сверх того еще четверо детей. В семье Хокинсов шестеро своих детей и двое
приемных. Время от времени, когда фортуна улыбалась отцам, этим
пользовались старшие дети и проводили счастливые месяцы в лучших школах
Сент-Луиса; в менее удачные годы они оставались дома, в гнетущей обстановке
нужды и лишений.
Дети Хокинсов, как и все окружающие, даже не подозревали, что одна из
их сестер - чужая им по крови и рождению. Если Лора с Эмилией и не походили
друг на друга, то так часто бывает во многих семьях. Девочки росли как
сестры, а во время катастрофы на Миссисипи они были слишком малы, чтобы
запомнить, что именно это событие соединило их судьбы.
И все же всякий, кто узнал бы тайну происхождения Лоры и наблюдал ее в
счастливом возрасте двенадцати-тринадцати лет, должно быть понял бы, чем
Лора привлекательнее своей подружки.
Философы спорят о том, что чарует нас в шаловливой школьнице: то ли
будущая женщина, угадываемая в едва расцветающей девушке, то ли просто
безмятежная прелесть ребенка. Если в свои двенадцать лет Лора и обещала
стать красавицей, то сама она даже не подозревала об этом. Гораздо более
важные мысли занимали ее в то время. К своему незатейливому школьному
платью она уже научилась добавлять милые мелочи в виде бантиков и сережек,
которые таинственным образом украшали его, и озабоченно советовалась о них
со своими взрослыми друзьями.
Когда в летний день Лора шла по улице быстрой и легкой походкой,
положив прелестные ручки в отороченные лентой карманы передника и оттого
словно бы чуточку подбоченясь, а под порывами ветра широкие поля белой
панамы то опускались ей на глаза, то поднимались, открывая свежее
хорошенькое личико, когда на губах ее играла по-девичьи кокетливая,
задорная улыбка и от всей фигурки веяло чистотой и невинностью,
свойственной этой счастливой поре, - поистине это зрелище согревало самое
холодное сердце и радовало самое печальное.
Щедрая и своенравная, чуткая и заносчивая, ласковая и непостоянная -
одним словом, неотразимо очаровательная, - вот какой была Лора в этот
период своей жизни. Не выйди она из него, нашу историю не пришлось бы и
писать. Но к концу тех нескольких лет, о которых мы сейчас рассказываем и
которые принесли судье Хокинсу множество испытаний, Лора выросла и стала
почти женщиной.
Когда судья обанкротился впервые, перед ним предстал добрый ангел в
образе человека и предложил ему полторы тысячи долларов за теннессийские
земли. Миссис Хокинс считала, что нужно соглашаться. Искушение было велико,
но Хокинс устоял. Он заявил, что земля принадлежит его детям и что ради
такой ничтожной суммы он не может лишать их будущих миллионов. Когда та же
беда постигла его вновь, появился второй ангел и предложил три тысячи
долларов. К тому времени Хокинс был в таком отчаянии, что позволил жене
уговорить его составить запродажную; но когда он вновь увидел нищенскую
одежонку детей, он почувствовал себя предателем и отказался подписать
бумагу.
Теперь он снова бедствовал, и его положение было хуже, чем когда-либо
прежде. Целыми днями ходил он взад и вперед по комнате и почти не спал по
ночам. Ему стыдно было признаться даже самому себе, но он замышлял измену:
он решился наконец продать землю. Как-то раз в такую минуту в комнату вошла
миссис Хокинс. Он еще не сказал ни слова, но почувствовал себя таким
виноватым, как будто она застигла его за каким-то позорным занятием.
- Сай, я прямо не знаю, что делать, - сказала она. - Одежда у детей
такая плохонькая, что стыдно в ней показаться на глаза людям. Но это еще не
самое худшее: в доме еды ни крошки, пусто, хоть шаром покати.
- Так что же ты, Нэнси! Сходи к Джонсону и...
- К Джонсону, как же! Когда у этого человека не было ни единого друга
на всем белом свете, ты поддержал его, поставил на ноги, помог ему
разбогатеть. И вот результат: он живет в нашем чудесном доме, а мы в его
жалкой лачуге. Он уже намекал, чтобы наши ребята не приходили играть с его
детьми, - что, впрочем, еще можно перенести, и даже без особого труда,
потому что не такие они люди, чтобы стоило поддерживать с ними знакомство;
но сегодня утром я послала к нему Фрэнки взять немного муки, и он заявил
мальчику, что за нами уже и без того многовато записано; больше он ничего
не сказал: просто не дал муки, отвернулся и продолжал разговаривать с
девицами Харгрейв, которые выторговывали у него подешевле какую-то материю.
"Многовато записано!" Уж этого-то я никак не могу перенести спокойно!
- Нэнси, это неслыханно!
- Конечно, неслыханно, ты прав. Я ничего тебе не говорила, Сай,
терпела, сколько могла. Но дела наши с каждым днем становятся все хуже и
хуже; я до того измучилась, что совсем перестала выходить из дому. У тебя и
так довольно забот, я бы и сейчас ни слова не сказала, только теперь все
так плохо, что я просто не знаю, куда кинуться, где искать помощи. - И, не
выдержав, она закрыла лицо руками и заплакала.
- Бедняжка моя, не надо так убиваться. Вот уж никогда бы не подумал
такого о Джонсоне. Прямо голова идет кругом. Ума не приложу, что теперь
делать! Если бы кто-нибудь сейчас пришел и предложил мне три тысячи... О,
если бы только кто-нибудь предложил три тысячи за землю в Теннесси...
- Ты бы продал ее, Сай? - в волнении спросила миссис Хокинс.
- Пусть только предложат!
Миссис Хокинс выбежала из комнаты и через минуту вернулась, ведя за
собой солидного, похожего на бизнесмена человека. Усадив незнакомца, она
снова вышла. "Разве можно терять надежду? - подумал Хокинс. - В самый
тяжелый час провидение приходит на выручку, - никогда еще помощь не
являлась к несчастному горемыке так кстати. - Пусть этот человек предложит
мне хотя бы тысячу, я благословлю и обниму его, как родного брата!"
- Мне известно, что вы являетесь владельцем семидесяти пяти тысяч
акров земли в Восточном Теннесси, - заговорил незнакомец, - и чтобы не
отнимать у вас лишнего времени, я сразу перейду к делу. Я представляю
интересы сталелитейной компании и уполномочен предложить вам за ваш участок
десять тысяч долларов.
Сердце Хокинса екнуло. Он весь дрожал от еле сдерживаемого ликования.
Первым его побуждением было крикнуть: "По рукам, и дай бог счастья вашей
сталелитейной компании!"
Но вот что-то промелькнуло в его сознании, и он, хоть и открыл было
рот, не вымолвил ни слова. Воодушевление погасло в его глазах, в них
появилось выражение глубокого раздумья. Затем он нерешительно сказал:
- Видите ли, я... мне кажется, что этого мало. Моя земля...
представляет большую ценность, очень большую. Она до краев полна железной
рудой, сэр, до краев! И медью, и каменным углем - всего даже не
перечислишь! Так вот что я вам скажу. Я сохраню за собой все богатства ее
недр, кроме железной руды, которую готов продать за пятнадцать тысяч
долларов наличными, с тем, однако, что вступаю в долю и получаю половину
доходов, или акций, как у вас там говорят. Я сейчас не у дел и готов
принять участие в управлении предприятием. Что вы на это скажете?
- Что касается меня, то я всего лишь посредник владельцев компании;
они мои друзья, и я даже ничего не получу за свои труды. По совести говоря,
я пытался убедить их не впутываться в это дело - потому-то я сразу и
выложил их предложение, не закидывая никаких удочек: я надеялся, что вы
откажетесь. Люди чаще всего отказываются от первого предложения, каково бы
оно ни было. Но я выполнил поручение и с удовольствием передам ваш ответ.
Он сделал движение, собираясь встать, но Хокинс остановил его:
- Погодите минутку.
Хокинс снова задумался. Суть его размышлений была такова: "Он хитрый
человек, очень хитрый; мне не нравится его откровенность. Эти нарочито
откровенные бизнесмены - хитрые пройдохи, все они таковы. Он и есть
сталелитейная компания, вот кто он такой!.. И земля ему нужна до зарезу, -
не настолько я слеп, чтобы не видеть этого. Он, видите ли, считает, что
компании лучше не впутываться в это дело. Превосходно, ничего не скажешь!
Просто здорово придумано! Не пройдет и дня, как он вернется и, конечно,
примет мое предложение. Примет? Готов держать любое пари, что ему и сейчас
не терпится принять его; тут надо разобраться как следует. С чего это вдруг
такая горячка вокруг железа? Интересно, откуда подул ветер? Даю голову на
отсечение, что с железом начинаются большие дела. (Тут у Хокинса загорелись
глаза; он встал и принялся шагать по комнате, размахивая руками.) Огромные
дела, в этом нет ни малейшего сомнения, а я сижу в этой дыре, как крот, и
не знаю, что творится на свете. Боже ты мой, ведь я чуть не попался в
ловушку! Еще немного, и этот мошенник разорил бы меня. Но все-таки я не
попался, и теперь я ни за что на свете..."
На этом он прервал свои размышления и, обернувшись к незнакомцу,
сказал:
- Я сделал вам предложение, вы не приняли его, и теперь я прошу вас
считать, что никакого предложения не было. Впрочем, совесть не позволяет
мне... Пожалуйста, измените названную мною цифру на тридцать тысяч
долларов, если вам угодно, и можете передать предложение компании - я буду
стоять на своем, даже если у меня разорвется сердце!
Незнакомец поглядел на Хокинса с явным удивлением: чувствовалось, что
вся сцена забавляет его; но Хокинс этого даже не заметил. В самом деле, он
едва ли замечал что-либо вокруг и вряд ли понимал, что происходит.
Незнакомец ушел. Хокинс опустился на стул и задумался; потом испуганно
огляделся и бросился к двери...
- Поздно, поздно! Ушел! Какой же я дурак! Опять опростоволосился!
Тридцать тысяч - этакий осел! Почему, ну почему я не сказал пятьдесят
тысяч!
Он запустил обе пятерни в волосы и, опершись локтями о колени, в
отчаянии принялся раскачиваться.
Миссис Хокинс, сияя, вбежала в комнату.
- Ну как, Сай?
- О Нэнси, я самый что ни на есть про-клятый, рас-проклятый дурак!
Если бы ты знала, что я сделал!
- Что ты сделал, Сай? Говори скорей, ради бога!
- Что сделал? Погубил все на свете!
- Скажи, скажи наконец, что случилось? Не мучай меня! Неужели он так и
не купил нашу землю? Неужели он ничего тебе не предложил?
- Предложил? Он давал за нее десять тысяч долларов, и...
- Слава богу! От всей души, от всего сердца я благодарю небо! Но
почему же ты говоришь, что все погубил, Сай?
- Нэнси, неужели ты думаешь, что я принял это нелепое предложение?
Нет, к счастью, я не такой простак! Я сразу разгадал, что за всем этим
кроется! С железом затеваются большие дела! Тут пахнет миллионами! А я,
этакий дурак, сказал ему, что согласен уступить половину железной руды за
тридцать тысяч! Вернись он сейчас, меньше чем за четверть миллиона ему ее
не видать!
Миссис Хокинс побелела как полотно и посмотрела на мужа полными
отчаяния глазами.
- И ты отказался, позволил этому человеку уйти, когда мы в таком
безвыходном положении? Неужели ты говоришь серьезно? Не может быть!
- Отказался? Еще чего выдумала! Послушай, Нэнси, неужели ты думаешь,
что он сам себе враг? Не беспокойся: завтра же утром прибежит ко мне со
всех ног!
- Нет, Сай, нет! Он ни за что не вернется. Что теперь с нами будет?
Господи, что теперь с нами будет?
На лицо Хокинса набежала тревожная тень. Он сказал:
- Как, Нэнси, ты... ты в самом деле веришь в то, что говоришь?
- Верю? Я наверняка знаю, что это так. И еще я знаю, что, не имея ни
гроша в кармане, мы бросили на ветер десять тысяч долларов!
- Нэнси, ты меня пугаешь! Неужели этот человек... Не может быть, чтобы
я... Черт меня побери, ведь я и в самом деле, кажется, упустил прекрасный
случай! Не убивайся, Нэнси, не убивайся! Я найду его. Я возьму... Я
возьму... Ах, какой я дурак! Я возьму любую сумму, какую он предложит!
Он выскочил из дому и бегом пустился по улице. Но незнакомец исчез.
Никто не знал, откуда он прибыл и куда уехал. Хокинс медленно возвращался
домой и с тоской, уже без всякой надежды искал глазами незнакомца; чем
тяжелее становилось у него на сердце, тем дешевле оценивал он свою землю.
Дойдя наконец до порога собственного дома, он готов был уступить ее всю
целиком за пятьсот долларов: двести наличными и остальное тремя годовыми
взносами, без каких бы то ни было процентов.
Грустное общество собралось на следующий вечер у очага Хокинсов. Все
дети, кроме Клая, были дома. Мистер Хокинс сказал:
- Кажется, мы совсем на мели, Вашингтон. Мы безнадежно запутались. У
меня уже не хватает сил. Не знаю, куда пойти, что делать; никогда еще я не
был в таком безвыходном положении, никогда будущее не казалось мне таким
беспросветным. Посмотри, сколько ртов надо прокормить. Клай уже уехал на
заработки; боюсь, что ненадолго нам придется расстаться и с тобой, сынок.
Но только ненадолго: земля в Теннесси...
Он умолк, почувствовав, что краснеет. На минуту воцарилось молчание, и
затем Вашингтон - теперь это был двадцатидвухлетний долговязый юнец с
мечтательными глазами - сказал:
- Если бы полковник Селлерс приехал за мной, я не прочь пожить у него,
пока земля в Теннесси не будет продана. С тех пор как он переехал в Хоукай,
он все время приглашает меня к себе.
- Боюсь, что ему трудно будет приехать за тобой, Вашингтон. Из того,
что я слышал, - конечно, не от него самого, а от других, - его дела
немногим лучше наших, да и семья у него тоже большая. Он, пожалуй, сможет
подыскать тебе какое-нибудь занятие, но лучше уж ты попытайся добраться до
него сам. Тут всего тридцать миль.
- Но как это сделать, отец? Туда даже дилижансы не ходят.
- А если бы и ходили, то за проезд нужно платить. Дилижанс ходит из
Суонси, это в пяти милях отсюда. Но дешевле добраться туда пешком.
- Тебя там наверняка знают, отец. И, конечно, согласятся подвезти меня
в долг, ведь это совсем недалеко. Почему бы тебе не написать и не попросить
их об этом?
- А почему бы тебе самому не написать, Вашингтон? Ведь ехать-то тебе,
а не мне... Кстати, чем ты собираешься заняться в Хоукае? Может быть,
додумаешь до конца способ изготовления матовых стекол?
- Нет, сэр. Это изобретение меня больше не интересует. Я уже почти
догадался, как надо изготовлять такие стекла, но с ними столько хлопот, что
мне надоело возиться.
- Вот этого-то я и боялся, сынок. А как насчет куриного корма? Ты
ведь, кажется, собирался придумать такой корм, от которого менялся бы цвет
яичной скорлупы?
- Да, сэр. И мне почти удалось найти нужный состав, но куры от него
почему-то дохнут; так что пока я отложил это дело, хотя, возможно, еще
вернусь к нему, когда разузнаю, как лучше изготовлять нужную смесь.
- И какие же у тебя теперь планы? Или никаких?
- Есть, даже целых три или четыре. Все они неплохие и вполне
осуществимы, но требуют ужасно много возни и, кроме того, денег. Зато,
конечно, как только земля будет продана...
- Эмилия, ты как будто хотела что-то сказать?
- Да, сэр. Если вы не против, я могу поехать в Сент-Луис. Все-таки еще
одним ртом меньше. Миссис Бакнер давно зовет меня.
- А на какие деньги, дитя мое?
- Она, наверное, вышлет, если вы ей напишете. А возврата долга она бы
подождала до...
- Ну, послушаем, что скажет Лора.
Эмилия и Лора были примерно одного возраста - обеим еще не исполнилось
восемнадцати лет. Эмилия, хорошенькая голубоглазая блондинка, была
по-детски застенчива. Лора, напротив, казалась более зрелой и горделивой,
черты ее лица были удивительно правильными и изящными, а белизна кожи
оттенялась темными глазами и волосами; назвать ее хорошенькой было бы
неверно - она была по-настоящему красива.
- Я тоже поеду в Сент-Луис, сэр, - сказала Лора. - Я найду способ
добраться туда. Я пробью себе дорогу. И я найду способ позаботиться не
только о себе, но и сделать что смогу для остальных.
Она проговорила эти слова величественно, как принцесса. Миссис Хокинс
любовно посмотрела на нее и улыбнулась, но в ее ответе слышался ласковый
упрек:
- Значит, одна из моих девочек хочет оставить нас и зарабатывать себе
на жизнь? Тебе нельзя отказать в мужестве, доченька, но будем надеяться,
что до этого дело не дойдет.
Глаза девушки засияли любовью. Она выпрямилась, сложила белые руки на
коленях и застыла, подобно великолепному айсбергу. Собака Клая высунула
из-под стола коричневый нос, желая обратить на себя внимание, и получила
его. Виновато тявкнув, она снова укрылась под столом; айсберг остался
холоден и равнодушен...
Незадолго перед тем судья Хокинс написал Клаю, прося его приехать и
принять участие в домашнем совете. Клай приехал на следующий вечер после
только что описанной сцены, и вся семья восторженно встретила его. Он
привез столь необходимую помощь, около двухсот долларов, отложенных им за
полтора года труда.
Словно луч солнца прорвался сквозь тучи, и всей семье, не привыкшей
унывать, показалось, что этот луч сулит им ясные небеса.
На другое утро все весело хлопотали, собирая Вашингтона в дорогу, -
все, кроме самого Вашингтона, который сидел в стороне погруженный в мечты.
Когда наступила минута прощанья, стало особенно ясно, как все любят его и
как неохотно расстаются с ним, хотя в прежние, школьные годы его уже не раз
провожали в Сент-Луис. Они привычно, как нечто само собой разумеющееся,
взяли на себя всю тяжесть сборов; им даже в голову не приходило, что и он
мог бы принять в них участие. И, тоже как нечто само собой разумеющееся,
Клай пошел и нанял лошадь с телегой, а когда все прощальные слова были
сказаны, взвалил на телегу пожитки Вашингтона и повез изгнанника в Суонси.
Там он оплатил его проезд в дилижансе, усадил и помахал ему вслед
рукою. Затем вернулся домой и отчитался перед семьей, как исполнительный
комитет перед законодательным собранием.
Несколько дней Клай оставался дома. Он много раз обсуждал с матерью
денежные дела семьи и беседовал с отцом на ту же тему, правда, только один
раз. Клай обнаружил в нем большие и горестные перемены: постоянные
превратности судьбы сделали свое дело, каждая новая неудача подрывала силы
и угнетала дух его отца, а последнее бедствие, казалось, окончательно убило
в нем все чаяния и надежды; он уже не вынашивал никаких проектов, не строил
никаких планов - жизнь доконала его. Выглядел он усталым и измученным. Он
поинтересовался успехами Клая и его видами на будущее и, убедившись, что
дела у сына идут неплохо, а в будущем, надо полагать, пойдут и того лучше,
легко примирился с мыслью, что отныне Клай будет опорой ему и семье.
- Не забывай справляться, как там наш бедный Вашингтон, - сказал он, -
присматривай за ним, Клай, и помогай ему чем можешь.
Все младшие члены семьи тоже, по-видимому, сразу забыли свои горести и
готовы были признать Клая своим новым кормильцем. Не прошло и трех дней,
как в доме воцарились мир и покой. Деньги Клая - те сто восемьдесят - сто
девяносто долларов, которые он привез с собой, - сотворили чудо. Все были
веселы и беззаботны, как будто получили целое состояние. Хорошо еще, что
деньгами распоряжалась миссис Хокинс, а то они очень быстро пришли бы к
концу.
На погашение самых срочных денежных обязательств Хокинса потребовалась
лишь небольшая сумма, так как он всегда до смерти боялся влезать в долги.
Когда Клай, распрощавшись с домашними, отправился снова трудиться, он
уже отдавал себе полный отчет в том, что с этого дня семья отца перешла на
его попечение; однако он не позволял себе огорчаться, ибо считал, что отец
всю жизнь любовно и не скупясь заботился о нем и что теперь, когда неудачи
сломили его, помогать ему должно быть не тягостно, а отрадно. Младших детей
растили и воспитывали белоручками. Их не научили заботиться о себе; им и
сейчас не приходило в голову, что пора об этом подумать.
Девушкам ни при каких обстоятельствах не позволили бы зарабатывать
себе на жизнь: Хокинсы - южане в их жилах течет благородная кровь, и если
бы кто-нибудь из их семьи, не считая, конечно, Лоры, высказал подобную
мысль, его попросту сочли бы сумасшедшим.